Лестница Ламарка
Шрифт:
– По три руки, говоришь, – хмыкнул отец. – Поменьше бы ты фантастикой увлекался. Чем читать, сходил бы в футбол погонял, мышцу укрепил. Это все тещина повадка: книжечки, разговорчики. Мужик должен быть нормальным мужиком, а ты, вон, к окончанию школы очки себе заработаешь от книжечек. Я же тебя не понуждаю окна, вон, покрасить, хотя мог бы, взрослый уже, я же тебя хочу сильным и здоровым вырастить.
Вечером Сережа слышал, как отец ворчит на мать:
– Говорил тебе, надо было его с первого класса в спортивную секцию отдать. Ну хотя бы с третьего. Пошел у вас, баб, на поводу, растет теперь фантазер, а отжаться от пола десять раз не может. Здоровье – оно для мужчины очень важная вещь.
Огонь продолжал гореть. Но Сережа как-то притерпелся к нему, пообвык. Какое-то время он вел запись наблюдений, как на лабораторных
Умер отец. Он так гордился своим здоровьем, а оказалось, что давно уже был болен, но не обращал внимания на "пустячные недомогания". Через полгода мать вышла замуж за бывшего дядю Вову, ныне Владимира Борисовича. Владимир Борисович возобновил традицию обедов в столовой, она же гостиная. Владимир Борисович смотрел сквозь огонь и сквозь Сергея. Но Сергей не любил его не за это. Он не мог его любить никакого. Время, когда он любил дядю Вову, кончилось вместе с маминым замужеством. Сергею казалось, что Владимир Борисович побаивается его, потому и смотрит сквозь – от страха. На счастье, всегда находилась причина избежать совместных обедов: то зачеты, то кино, то свидания, то еще что. Почему-то после смерти отца Сергей принялся одну за другой менять подружек. Он не искал у них утешения или любви, но чувствовал, что ему так надо, и все. Девушки были похожи между собой, или это модная в том сезоне прическа делала их похожими.
Владимир Борисович принялся строить дачу. Не сам, нет. Пригнал рабочих со своего строительного участка, и буквально за одни летние каникулы дача созрела и упала в мамины руки всем своим технологичным пенобетоном, дефицитным ондулином и сайдингом. Владимир Борисович умел доставать материалы и рабочую силу, но квартиру своей новой семьи ему хватило ума не ремонтировать сразу же. А после стало не слишком актуально. Большую часть времени мать с отчимом проводили на новенькой даче, какая дача – получился настоящий зимний дом, с водопроводом и паровым отоплением. И камином – для представительности и антуража. Сергей ни разу не выбрался туда, но мать рассказывала довольно подробно и совала фотографии. Однажды она заговорила о размене квартиры и даже привела маклера. Но последний этаж, но вход через кухню, но шумная улица под окнами… Владимир Борисович качнул подбородком и благодушно пробасил: "Ничего, Ляля, наживем! Надо и Сергею жилье оставить. Я своих обеспечил и твоего не обижу". Где-то в хорошем районе в двухэтажной квартире жила предыдущая семья Владимира Борисовича. Семья была моложе матери на семь лет и держала трех персидских кошек. А мать, отец и Владимир Борисович в свое время учились в одной школе.
Вот так к началу четвертого курса, Сергей оказался владельцем отдельной квартиры до декабря. Ну и с середины марта – опять владельцем. Когда родственники съезжали в усадьбу.
Вот так выяснилось, зачем ему надо менять подружек. Сергей удивился сам себе: оказывается, он искал в барышнях правильной реакции на голубой огонь в замурованной печи. Но какой должна быть эта правильная реакция – не знал. Пусть сам он привык, пусть поглядывал на огонь равнодушно, еле отмечая свечение, но та, которая ему нужна, увидев огонь, скажет или сделает что-то важное и нужное. И все изменится.
Первая подруга заявила: "Ух ты!" и пошла осматривать квартиру. Относилось ли "ух ты!" к огню или чему другому, осталось неясно. Другая просто хмыкнула и закурила. Третья провела пальцем по холодной стене и попросила кофе. А в принципе все вели себя довольно однообразно. С ними было хорошо в постели, некоторые даже умели готовить и вытирать пыль. Только чудесное пламя никого не заворожило. Но ведь видели же, видели!
После очередных посиделок в кафе Сергей вернулся поздно, с очередной барышней и сильно нетрезвым. Должно быть, этим объяснялся нетипичный выбор. Девушка не носила модную прическу, у нее была маленькая грудь и маленький,
– Здесь жили несколько поколений твоей семьи, – сказала девушка. Как ее звали, Сергей не помнил, а может, не знал. – Вот он и сохранился. Ты расскажешь мне о своей семье? С самого начала, с самого первого, кто жил здесь?
Но этого Сергей тоже не помнил. Или не знал. Она все хорошо и правильно спрашивала, новая девушка. Трогательно сидела у желтой, немного засаленной стены, и длинные русые пряди качались по сторонам ее детски-удивленного лица. Но Сергею совсем не хотелось снова оказаться с нею в постели, целоваться она не умела, вот это он вспомнил. И еще было ее жалко, в том числе за то, что разглядела в чужом огне чужую жизнь. Потому Сергей отвечал довольно грубо, чтобы она обиделась, быстрее ушла и не искала с ним встречи потом. И чтобы сама не жалела его и о нем. Голубой огонь – холодный огонь, к нему просто привыкнуть.
Довольно скоро он женился на барышне с модной прической и пышными формами. Теперь он знал, что выбора почти нет, и женился на первой, которая умела готовить и вытирать пыль. Владимир Борисович с матерью купили-таки себе квартиру, хоть и не в двух уровнях, но достаточно просторную. На свадьбу отчим сделал молодым хороший подарок: иномарку, пусть подержанную.
…
– Папа, – спросил ребенок, – а это настоящий огонь там, за стенкой?
– Ну что ты, это всего лишь голография!
– А что такое голография?
Сергей пустился нудно объяснять, и ребенок задремал. Подхватывая сына на руки, чтобы отнести в кроватку, он прижался плечом к стене и тотчас отпрянул, ожегшись.
Боги и превращения
Поэтесса
Как прихотливо формируется коллективная память! Какой-нибудь деятель в мемуарах разных авторов предстает подобием группы, собранной из недружных людей с резко отличными чертами и характерами, так что остается удивляться, как могло подобное сообщество существовать сколько-нибудь долго. Каждый припомнит случаи, когда иные современники, рассказывая на вечерах памяти о своем ушедшем по полям асфоделий друге, выдают откровенную ложь, обкатанную так гладко, что первые же верят ей. Не имеются в виду речи на панихиде, там лгут, исходя из печальных обстоятельств. Но бывают совсем уж поразительные примеры, и восприятие образа искажается еще при жизни его носителя, правда, в таких случаях образ не дробится, а напротив, обретает цельность, большей частью не свойственную оригиналу.
Поэтесса В. воспринималась монументальной фигурой, живым классиком, почти как Ахматова в конце жизни. Правда, В. была моложе и не столь полна. Первые публикации появились в журналах, едва ей исполнилось шестнадцать лет, признание пришло, когда не было и двадцати. Оттого казалось, что живет она очень долго и родилась давным-давно. Ее ровесницы, добившиеся успеха позже или не добившиеся вовсе, не были так статуарны, жили обычной жизнью и служили отличной мишенью для сплетен и пересудов. По общему мнению, ее жизнь проходила на виду: торжественные заседания, частые выступления, походы в издательства и редакции, интервью. Для сплетен пространства не находилось. Муж ее, видный научный работник, как нельзя лучше подходил для роли мужа классика. Никто бы не мог поверить, что он бешено, нечеловечески ревнив. Впрочем, к себе домой она редко кого приглашала, а если приглашала, то людей солидных и не слишком близких. Также, по общему мнению, она не употребляла спиртного, что странно, ведь на многочисленных фуршетах часто, и не скрываясь, прикладывалась к коньяку; но образ любительницы выпить вступал в противоречие с образом классика советских времен, и второй неизменно побеждал. Естественно, в личной жизни ей было решительно отказано тем же общим, вернее, общественным мнением. А ее жизнь с мужем представлялась бесконечным чаепитием с дебатами о роли русской литературы или экскурсами в антропологию без намека на более близкие контакты, нежели передача чайной ложки из рук в руки.