Лента Мебиуса
Шрифт:
Самсон чудесным образом избежал смерти (автор надеется, что это обрадовало читателя). О том, как это произошло, – речь ниже.
Самсон правит страной единолично. С тронного места убрано второе кресло, традиционно предназначавшееся супруге короля. Король, как и художник, должен быть всегда одинок. Таковы правила игры в королей… Он так и объяснил это Лидии, которую вернул из изгнания с условием не совать свой нос ни в одно из его дел. Ее величество ничего не поняла, но поклялась, что будет тише воды и ниже травы.
Каждое утро в опочивальню к королю с докладом входит сильно располневший
Он тихим голосом сообщает последние новости, которые, по его мнению, могут представлять для короля хоть какой-то интерес.
При этом он никогда не смотрит в глаза своему повелителю. Свой отрешенный взгляд он обычно устремляет за окно, в заросший парк. Там, между стволами и кронами старых платанов, он видит далекую полоску серого моря, и эта картина неприятно волнует его постаревшее сердце.
Король ворчливо бранит своего неверного слугу. Делая это скорее по привычке.
Шауниц прощен. Узнав о предательстве гофмаршала, король сначала страшно рассвирепел. Мелькнула мысль о виселице на главной площади Армбурга.
Но король мудр. Он знает, в любом слуге истинной верности нет и быть не может. Неверность и всегдашняя готовность предать – это в природе каждого слуги, без этих боевых качеств он уже не слуга, а что-то совсем другое.
Ну, повесишь ты этого жирного глупого каплуна. Поставишь на его место другого гофмаршала. И что? Во-первых, нужно время, чтобы привыкнуть к новому слуге, во-вторых, где гарантии, что новый – окажется честнее своего предшественника и не надует тебя так, что десять раз вспомнишь о невинных ошибках старого слуги и проклянешь тот день и час, когда принял решение от него избавиться.
По этой же причине был прощен министр иностранных дел Солари, которому, видимо, не давали покоя лавры Талейрана, не изменявшего, как известно, только самому себе и без каких-либо угрызений совести изменявшего то Наполеону, то Людовику XVIII, то собственной жене (кстати, измена жене привела к удаче: один из его внебрачных сыновей выбился в люди, став знаменитым на весь мир художником).
Но главное заключалось в том, что Солари слыл непревзойденным мастером закручивания и плетения дипломатических интриг и составления запутанных межгосударственных документов: на переговорах, например, с таким могущественным государством, как Соединенные Штаты Америки, он был просто незаменим.
Его поразительная изворотливость, лживость, замаскированная под слабоумие, криводушие и умение делать бесконечные паузы привели к тому, что прямолинейные американцы, чтобы не сойти с ума от бесплодных заседаний и совещаний, стали подумывать об избрании вместо Асперонии другой цели для своих геополитических экзерсисов.
Это приводит к парадоксальному выводу: хорошим министром иностранных дел может быть только беспринципный негодяй, рядящийся в тогу завсегдатая психиатрической лечебницы.
Шауниц не только остался при короле, но и вознесся на новую иерархическую вершину: теперь он обер-гофмаршал Двора Его Величества. Помимо шестнадцати простых заместителей в его команде появились два первых, имеющих высокое звание гофмаршалов: бывший королевский повар Люкс, отличающийся большой сообразительностью и виртуозной способностью из ничего создать нечто, качества необходимые
Эти соображения побудили короля предложить Краузе совмещать должность гофмаршала с постом лейб-медика. Правда, его предупредили: свои окаянные клистиры он может ставить только тому, на кого укажет королевская длань.
И очень быстро многие на своем опыте убедились, что возвращение негодяя не каприз, а глубоко продуманная иезуитская форма реализации королевской власти, которая сводилась к воспитанию у подданных – в том числе и с помощью клистиров – чувства принудительной любви к законному монарху. Понятно, что число искренних сторонников короля Самсона стремительно возросло.
В качестве же личного врача Краузе королю не нужен, поскольку Самсон подумал-подумал и решил жить вечно: он подкрепил установку на свое индивидуальное бессмертие специальным эдиктом, решив временем поверить крепость, силу и основательность королевских законов. Помимо этого, под страхом смерти из лексикона изымалось само слово «смерть». Его просто запрещено было произносить.
Гельминтолог Лаубе, королем назначенный главой асперонской церкви, – в королевстве церковь дальновидно не отделена от государства, – вышеозначенный вердикт сопроводил буллой, в которой бессмертие короля объявлялось непреложным символом страны наряду с государственным гимном и национальным флагом.
Сначала у Лаубе возникла сумасшедшая мысль буллу утвердить в Ватикане, для этого он снарядил в Рим делегацию из одиннадцати пьяных до изумления монахов, но тех не пустили даже в приемную Папы.
Тогда буллу подписал сам Лаубе, которого с одобрения короля отчаянные монахи, возмущенные грубым приемом в Ватикане, создав самозваную коллегию, на самозваном же конклаве провозгласили Папой Асперонским – Гансом I.
Став Папой, Лаубе проявил незлопамятность и великодушие. Он отправил своему коллеге, Римскому Папе, телеграмму, в которой приглашал папу Бенедикта XVI посетить Асперонию для совместного веселого времяпрепровождения за пиршественным столом, который Ганс I ему гарантирует и который глава католической церкви мог бы украсить своим присутствием. О расходах на девочек и вино пусть его Папское Святейшество не беспокоится: затраты на это святое дело будут погашены за счет церковной казны.
Не позабыл новоиспеченный Папа и Лемке, и тот стал носить кумачовую кардинальскую шапочку, которую ему сшила Сюзанна. Поясним: сколько король ни уговаривал своего статс-секретаря, графа Нисельсона, тот стоял крепко, и прелестную блондинку не удалось сделать графиней.
Новообращенный католик Нисельсон упирался так, словно боялся, что ему повторно сделают обрезание. Он всё ещё любил Агнию и на что-то надеялся. Умненькая Сюзанна поняла, что крутить носом ей не пристало, идти опять в камеристки не позволяла вдруг неизвестно откуда взявшаяся сомнительная гордость содержанки, и с разрешения Папы Ганса I патер Лемке, имевший к тому времени сан кардинала и епископа Армбургского, обвенчался с бывшей фавориткой короля.