Лента Мебиуса
Шрифт:
Аннет непонимающе наморщила лоб. Король махнул рукой.
– Мне надо было дожить почти до пятидесяти, чтобы понять, король – это в основном функция. И она настолько велика, что для человека, для меня, Самсона, места не остается. Функция меня съест, я чувствую это, она меня разжует и проглотит. И от меня ровным счетом ничего не останется. Только бирка с номерным знаком на пластмассовом скелете и место в шкафу, под стеклом, в королевском антропологическом музее.
– Тогда бери посох, котомку и… в путь!
– А ты со мной пойдешь? – с надеждой спросил Самсон.
– Пойду.
О пресловутом эдикте веселые и беззаботные аспероны сочинили столько анекдотов, сколько их не сочинялось даже во времена правления короля Иеронима, чья беспутная и сумасбродная жизнь, будто построенная по законам веселого жанра, привлекала к себе пристальное внимание великого множества анонимных острословов.
Впрочем, сам эдикт нас мало интересует. Забавна история его создания.
На ней – налет мистики и, если хотите, веры.
Самсон всегда полагал, что верой в Бога, верой в загробную жизнь управляет чувство страха – страха смерти и страха перед неизбежностью возмездия. Чем сильнее это чувство, тем крепче вера, и тем больше оснований у индивидуума, трясущегося от страха, верить без рассуждений.
С мистикой – почти та же история. Чем мощнее мистические фигуры, тем меньше верится в реальность окружающего мира. Мистика оттягивает на себя превосходящие силы действительности. И, кстати, если вдуматься, это совсем не так уж и плохо.
Жить в мире иллюзий, особенно если тебе это удается делать без наркотиков, это ли не прекрасно? Какое-то время существуешь как бы в двух измерениях, в двух, так сказать, ипостасях, и если дело доходит до выбора, понятно, какую из них ты предпочтешь.
Существовать же продолжительное время одновременно в обоих измерениях пока еще в полной мере не удавалось никому, кроме сумасшедших и поэтов.
Итак, эдикт был плодом смутных воспоминаний – даже не воспоминаний, а отголосков воспоминаний – короля о загробном мире, который ему посчастливилось посетить по милости своего единокровного братца.
Эдикт был, собственно, вытяжкой из того таинственного бессознательного, на которое в своих трудах некогда прозрачно намекал Фрейд, ближе многих своих современников подошедший к вратам смерти и заглянувший в дырку, пробитую в них еще древними греками.
Ветхое основание атеизма Самсона и раньше пошатывалось, а после его так называемого воскрешения оно стало разваливаться не по дням, а по часам.
Но на месте безверия не возникло твердой веры.
Безверие – застарелая болезнь образованного слоя аристократии и интеллигенции – худшей (по мнении самой интеллигенции) части человечества. И Самсон оказался на распутье.
Самсону казалось, что он находится в положении беспечного ветрогона, который, уйдя от жены к любовнице, был отвергнут последней, поскольку к ней внезапно вернулся муж. Неся на сосредоточенном лице выражение остолбенелости и изумления, этот, в одночасье ставший бездомным, почитатель женских прелестей стоит между двумя запертыми дверями, напоминая Буриданова осла, лишенного возможности выбора.
Словом, эдикт о бессмертии короля порядком повеселил простых асперонов. Они поняли, что
Глава 31
Подошло время рассказать о главном.
Для этого придется опять вернуться к сцене расстрела.
Тогда королю и вправду пришлось лбом принять несколько граммов свинца. Револьвер его гипотетического брата на этот раз не подкачал, пуля вылетела из ствола, благополучно достигла королевской головы и… и тут уж никакой лоб не выдержал бы. Даже медный.
Самсон не почувствовал боли.
Он умер сразу.
И тут-то началось самое интересное!
Его душа (сознание, разум, духовная субстанция, персональное «Я»), отделилась от тела, воспарила и… Самсон (или то жизнеспособное, что от него осталось), возносясь и быстро удаляясь от земли, увидел свое тело, тело короля Самсона, распростертое на камнях, с изуродованным, залитым кровью лицом и тускнеющими глазами.
Но уже через мгновение ему уже было не до этого.
Так неожиданно и стремительно умерев, Самсон, не успев толком освоиться в новом для себя качестве, тут же был взят в оборот некими физически сильными крылатыми субъектами, о наличии которых смутно повествует Святое писание и которые действовали без лишних проволочек – споро, сноровисто и грамотно.
Прежде всего Самсон отметил для себя наличие длинного темного тоннеля, о котором некогда читал в книге доктора Раймонда Моуди.
Того Моуди, который, отобрав у безотказного трудоголика Харона весла и лодку, сам себя назначил главным специалистом по транспортировке мертвяков на тот свет.
Да, приходилось признать, Моуди не врал, тоннель был, и Самсон, как бы ввинчиваясь в иное измерение, промчался по нему с такой бешеной скоростью, словно какой-то жестокосердный погоняла вставил в задницу его бессмертной душе не то горящий фитиль, смоченный в скипидаре, не то петарду, заправленную карбидом и чилийским перцем.
Принято считать, что перед мысленным взором умирающего в один миг проносится вся его жизнь. Воспоминания наваливаются на человека, и он в ускоренном темпе – за доли секунды – успевает просмотреть некое подобие многосерийной мыльной оперы, сварганенной по мотивам его ненаписанных мемуаров.
В случае с душой (сознанием, разумом, духовной субстанцией, «Я») Самсона всё было иначе.
Тот, кто перед Царем Небесным отвечает за доставку мертвых душ на Тот Свет, перестарался, и душа Самсона, минуя приятную стадию воспоминаний, почти моментально угодила в места настолько отдаленные, что добраться до них, используя изобретенные человеком средства передвижения, не представляется возможным.
И сколько ни старался Самсон сосредоточиться и чудовищным усилием воли сдержать свое движение из мира живых в мир потусторонний, чтобы у него всё было, как у людей, и чтобы он, на мгновение превратившись в беспристрастного зрителя, получил заслуженную и выстраданную возможность бросить прощальный взгляд на прожитую жизнь, ни черта у него не получилось.