Лента Мебиуса
Шрифт:
Тюремщики надели на криво улыбающегося Самсона наручники и повели длинными мрачными коридорами через всю тюрьму. Шли минут пятнадцать. «Никогда не думал, что армбургская тюрьма столь огромна, – про себя возмущался Самсон, – не меньше моего бывшего дворца».
Наконец его привели в тюремный двор, сняли наручники, поставили у стены и велели ждать. Самсон не был трусом, но тут у него затряслись поджилки. Он вспомнил, чтО пьяной ночью говорил Аннет о крайне неприглядных обстоятельствах смерти последнего русского царя.
«Это меня Бог наказывает… Легко корить мертвецов. Они тебе уже ничем не ответят. По воспоминаниям тех, кто расстреливал
Ветер донес звук далекого взрыва. «Это еще что такое? – подумал Самсон. – Аспероны решили немного повоевать друг с другом?»
Второй взрыв был намного сильнее первого, его эпицентр, похоже, был непосредственно у стен тюрьмы.
За вторым взрывом последовали третий.
Потом наступило затишье.
Через минуту Самсон услыхал разрозненные шумы, временами напоминающие рокот водопада, а временами – рев толпы, как на стадионе после забитого гола.
Вздрогнув от ужаса, Самсон увидел, как из-за угла появилась группа вооруженных людей с красными повязками на рукавах. Расстрельная команда, догадался он.
«Шлепнут сейчас, и все дела. Вон какие рожи! Этим что короля ухлопать, что мартышку… Итак, конец, вот-вот настанет миг, которого боялся с детства… Вспышка, удар в лоб и амба. Как это я когда-то говорил? Жил, жил король, да помер, вышел весь? Говорят, когда умираешь, перед мысленным взором проносится вся жизнь. Как кино, как детская книжка с цветными картинками. И где эти картинки? Пока кроме холодного ужаса я не испытываю ничего. Так страшно, что нет сил пошевелить пальцами ног. Все во мне остановилось, кроме сердца и слуха… Это будет почище, чем с царем Николаем. У стенки, помнится, расстреливали пока только одного венценосца, императора Мексики Максимилиана I, кстати, моего родственника по отцовской линии. Что ж, опять я второй…»
Глава 28
Стоя у венецианского зеркала в одном из внутренних помещений служебных апартаментов министра внутренних дел, полковник Шинкль примерял генеральский мундир маркиза Урбана.
Он вертелся уже достаточно продолжительное время, вставая перед зеркалом то в профиль, то анфас, то заглядывая себе за спину и жеманно поводя головой, как опытная модница, примеряющая котиковое манто, то высокомерно поднимая подбородок, делая зверское лицо и вытаращивая глаза.
Мундир Шинклю был впору. Для начала сойдет. Только надо немного расставить пуговицы. И для красоты повесить на грудь несколько поддельных орденов из министерского музея криминалистики. Там этого добра не счесть.
Раздался деликатный стук, и в дверях показалась фигура гражданина Ригерта. Секунд-майор Ригерт, который, как мы помним, расследовал связи министра обороны Закса с преступным отцом Лоренцо – сеньором Роберто даль Пра, и который был вынужден приостановить успешное расследование из-за некстати возникшей дружбы между маркизами, исполнял теперь, при возвысившемся Шинкле, роль служебного пса.
– Гражданин генерал! Разрешите обратиться?
Лошадиные зубы самозваного генерала обнажились до половины. Шинкль царственно кивнул. Ему только не нравилось это слово – «гражданин», но ничего не поделаешь, таковы издержки революционного времени. Вмиг все стали гражданами или гражданками: и генералы, и проститутки, и булочники, и артисты, и бывшие аристократы, и жокеи, и почтальоны, и врачи, и даже уборщицы…
Ригерт
– Площадь Победы…
– Что – площадь Победы?..
– Непорядок там, гражданин генерал…
– Что такое?
– Кучка контрреволюционеров с транспарантами, подстрекаемая диссидентами…
– Ну?..
– Они требуют освободить известного писателя да Влатти и короля Самсона.
– Бывшего короля, Ригерт. Понял? Бывшего! Господи, что за люди?! Низложен тиран, от которого житья не было простому человеку. Им бы радоваться. А они… И опять эти проклятые диссиденты! Всюду лезут, чтобы покрасоваться. Не пойму я их. То они против деспотического режима, то – за… Вертятся, как прошмандовки… Так, ты говоришь, там этого народа кучка?
– Так точно, кучка, гражданин генерал.
– Что мне тебя, учить что ли? Возьми взвод полицейских, пару бронетранспортеров с брандспойтами и разгони этих раздолбаев к чертовой матери! Было бы о чем говорить…
– Дело в том, что эта кучка… Словом, там, на площади, этих самых раздолбаев с транспарантами – тысяч сорок-пятьдесят! И они направляются к зданию тюрьмы… По донесениям агентов, часть движется сюда, к министерству… Они вооружены.
Шинкль чуть не выпрыгнул из генеральского мундира. Он очень не любил больших скоплений людей.
– Ригерт, ты просто свинья! Сорок-пятьдесят тысяч! Ничего себе кучка?! Где мой «Калашников»? – хрипло спросил он. – Живым я им не дамся. Я буду отбиваться…
– Какой там отбиваться… У наших мирных асперонов этих «Калашниковых», что грязи… Вам бы спрятаться куда-нибудь…
– Спрятаться? Ты думаешь? А кто же будет отбиваться?
– А зачем вообще отбиваться? Не легче ли перейти на сторону народа?
– Опять?! Сколько можно?! Ты совсем запутал меня… Разве я не народом назначен на пост министра? Скажи, Ригерт, что происходит в нашей стране?.. Я готов примкнуть хоть к черту, только бы мне объяснили толком, кого я должен арестовывать, а кого выпускать… Этот чертов народ сам не знает, чего хочет. Уж, не американцы ли здесь поработали? Они по части организации бардака похожи на русских… Только американцы устраивают бардак в чужих странах, а русские – у себя. Где моя партикулярная одежонка? Надо срочно переодеться, нынче военные мундиры для толпы, что красная тряпка для быка…
– Позвольте дать совет, гражданин генерал…
– Какой я тебе генерал?! – взвизгнул Шинкль. – говори мне просто: гражданин Шинкль.
– Гражданин Шинкль!..
– Так-то лучше. Ну, что за совет?
– Я бы на вашем месте отпустил из предварилки этого русского, Голицына… На черта нам международный скандал?
– Ты прав! Давай его сюда. Срочно!
Мы оставили короля Самсона в нелегкую для него минуту.
Король стоял у глухой тюремной стены и думал. Через мгновение одним монархом на земле станет меньше. Завершится жизнь последнего представителя династии асперонских королей.
Не велика потеря, в общем-то… Не Капетинги, словом, не Каролинги и даже не Меровинги.
Главное – это сохранять спокойствие и достоинство. Он должен оставаться королем до последней минуты. Хотя и это, если разобраться, чепуха. Что изменится, если он, вместо того чтобы гордо выкатить грудь и бесстрашно выпучить глаза, падет перед бунтовщиками на колени и, вопя и стеная, будет слезно молить их сжалиться и даровать ему жизнь?
Главное в другом.
Нужно ли ему всё это, или нет?
Нужна ли ему такая жизнь?