Лента Мебиуса
Шрифт:
Король посмотрел на Нисельсона и крякнул.
«Я с вами серьезно, Томас, – услышал он укоризненный голос профессора Баумгартена. – Вы не верите, что триста миллионов лет назад…»
«Знаю, знаю. Я знаю наперед все, что вы скажете. Кое-что и я подчитываю… Не всё же о глистах да о глистах… Одно я знаю совершенно твердо, когда Отец Небесный – похоже с бодуна – организовывал все это безумие на земле, он и не предполагал, чем дело-то кончится. Я очень хорошо понимаю Вседержителя. Он мне как брат родной, особенно сейчас, после вчерашнего… Он, то есть Господь, путем несложных химических и физических комбинаций создал условия на земле, похожие на ад и, тем не менее, приемлемые для сносного существования разнообразных
«Вы безбожник?!» – изумленно вскрикнул профессор.
«Само собой… Но иногда я искренно верю в Бога. Как сегодня, например. На то Он и Господь, чтобы в Него верили… Повторяю, сегодня я искренно верю в Бога. И сейчас вам это докажу. Но, учтите, в Бога-то я верю, но я верю в Него весело, празднично. Знаете, как африканцы, которые в христианских храмах завели обычай устраивать пляски, хором распевать псалмы и колошматить в тамтамы. Все это они проделывают с таким грохотом, что Господь на небесах, поди, оглох от их усердия… Да, я верю в Бога. В своего Бога. А вот в то, что вы мне говорите, я не верю. Не верю, что обезьяна ни с того ни с сего взяла и вдруг поумнела и стала человеком… Это, знаете ли, из области дурных сказок… Послушайте, профессор, – толстяк повернулся к собеседнику и посмотрел на него своими поросячьими глазками, – неужели вы, в самом деле, верите этой галиматье? В наше время даже школьник знает, что эволюционировать может мозг, но не разум!.. Вернее, даже не так, умная собака останется всего лишь умной собакой и не более, максимум на что она способна, это на инстинктивном уровне угадывать желания хозяина… Обезьяна, даже если она обосрется от натуги, никогда не докажет, что квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов катетов… Ей это не под силу. Это может сделать только человек. Господи, как же у меня раскалывается голова!»
Было видно, как после слов оппонента профессор Баумгартен в глубоком раздумье почесывает себе лоб.
«Зачем вы мне все это говорите? – наконец с подозрительной ноткой в голосе спросил он. – Как вы сказали? Квадрат гипотенузы треугольника…»
«Прямоугольного треугольника! Пря-мо-у-голь-но-го! Кто из нас профессор математики, вы или я? Это же теорема Пифагора!»
«Вы уверены?.. – с сомнением посмотрел Баумгартен на Лаубе.
Тот покачал головой.
Собеседники погрузились в молчание. Было слышно, как невнятно переговариваются их соседи. Через некоторое время король и его придворный увидели, что профессор Баумгартен вновь открыл рот.
«Значит, вы так-таки не верите, что человек произошел от обезьяны?!» – ворчливым голосом спросил он.
«Если вы так настаиваете, то верю, верю, куда же я денусь… Не драться же мне, право, с вами… Ах, если бы еще у меня так не болела голова! Конечно, верю, дорогой мой Зигфрид. Верю, что человек произошел от обезьяны, а та – от земноводных, те в свою очередь – от рыб, а рыбы – от инфузории туфельки, а та – черт знает от кого! Я даже вижу за вашей спиной, профессор, вашу прапрапрапрапрабабушку – одноклеточную дизентерийную амебу отряда простейших класса корненожек. И если я сейчас не выпью, то поверю даже в то, что сам Чарльз Дарвин, так же как и наш оголтелый король, минуя многочисленные промежуточные стадии, произошли не от обезьяны, а непосредственно от…»
Неожиданно
Нисельсон передвинул рычажок, и патетическая речь выпивохи оборвалась на самом интересном месте.
Король от досады прикусил губу. Вот теперь он и не узнает никогда, от кого произошел.
«Агния! Чему тебя учили твои бабки, няньки? Стучаться надо…»
Агния протянула королю книгу в яркой суперобложке.
– Вот посмотри. «Алоизий Бушек. Асперония, которой не было». Даже я поняла, что это страшная дрянь. Хуже букваря. Я бы на твоем месте, папуля, навела порядок. Цезурный комитет не справится… Тут надо что-нибудь более решительное, вроде…»
«Полевого суда?..»
«Это было бы замечательно! Раз-два, и к стенке!»
«Агния, дочь моя, что я слышу? Это ты советуешь королю, который учился в свободолюбивой Франции и которого все знают как самого демократичного и прогрессивного деспота!»
…Всеасперонская говорильня длилась уже несколько часов. Самсон понял, что если и дальше будет тянуться бесконечная череда наискучнейших докладов, содокладов, отдельных мнений, заранее отрепетированных замечаний с места, то скоро все делегаты, с королем во главе, не выдержат и замаршируют в сумасшедший дом.
На трибуне застрял очередной болтун, доктор Кооль, неопрятный старец с совершенно лысой головой и беспокойным взглядом. Кооль был литературоведом и главой школы натурального концептуализма. О нем королю было известно только то, что этот старый дурак, согласно слухам, распространяемым его благожелателями, боготворил свою жену, рахитичное, чрезвычайно злобное создание, которая, даже когда ей преподносили подарки ко дню рождения, шипела как змея и, изрыгая проклятия, норовила укусить дарителя за руку. Она была страшная дура.
Кооль это знал и, тем не менее, ловил каждое ее слово. Если ему удавалось отыскать в речах жены крупицу здравого смысла, старик радовался как дитя.
На всех асперонов, в том числе и далеких от мира литературы, старик взирал как на потенциальных идеологических врагов, у которых на уме только одно: взять и разрушить хрупкое здание школы натурального концептуализма, с такими трудами возведенного им на костях своих научных оппонентов, поверженных в результате кровопролитных боев за призрачную идею некоего научного верховенства.
Постоянные мысли об ожидающих его дома тихих семейных радостях привели к тому, что на аскетическом лице старика навеки застыло выражение ненависти ко всему, что попадало под обстрел его бегающих глазок.
Во время выступления старик, похоже, на время избавился от своей роковой страсти к жене, потому что, говоря о литературном процессе, так увлекся, что на его сухом лице появилось слабое подобие слащавой улыбки.
«Асперонская литература богата талантами! – победоносно выкрикнул старец и бросил в сторону президиума верноподданный взгляд. – Об этом говорят многочисленные государственные награды наших замечательных писателей. В восьмидесятые годы прошлого столетия в нашей литературе произошли кардинальные изменения, появилась целая плеяда молодых талантливых авторов, объединенных чувством великой любви к родине и преданности нашему обожаемому монарху…» – изнемогая от собственного красноречия, надрывался старик.
Король был двадцатым по счету оратором, и, слушатели в зале, сдерживая зевоту, от всей души желали ему как можно быстрее провалиться сквозь землю.
«Среди этих патриотично настроенных писателей ярким литературным дарованием выделяется прозаик Алоизий Бушек, – бубнил Коль. – Он твердо, уверенно и мощно вошел в нашу литературу…» «Вошел-то он вошел, – проговорил король внятно и громко, – да всё никак выйти не может…»
В президиуме совещания находились сам король, Агния, Нисельсон и пара-тройка неких почтенных старцев с учеными бородами и лоснящимися плешами.