Лента Мебиуса
Шрифт:
Агния произнесла свои слова очень тихо. Но на площади стояла такая тишина, что нелепицу Агнии услышали не только на трибуне и в ложах для почетных гостей, но и в первых рядах толпящихся за полицейским оцеплением горожан.
И громоподобный рев восторженных криков потряс тугой, как желе, воздух. Лоренцо был бережно поставлен на ноги, и внезапно появившийся Шинкль, сияя отеческой улыбкой, батистовым носовым платком принялся смахивать пыль с полосатых штанов мнимого террориста.
Маркиз Урбан шумно вздохнул и рукавом вытер пот со лба.
Ударили куранты. Стрелка часов на Пороховой башне остановилась на цифре семь.
Загрохотали орудия. Точно по расписанию начался праздничный салют.
Самсон продолжал молча переваривать слова дочери.
Он никогда не видел Лоренцо и ничего не мог понять.
Ему на помощь
Статс-секретарь короля сразу смекнул, что к чему. Появление Макса Берковского поначалу сильно озадачило графа. Но недаром Нисельсон уже множество лет был в гуще дворцовых игр. Побрить голову, вырядиться мусульманином, оживить древний грузовик – все это было в стиле братьев Берковских, глубоким умом и изобретательностью, мягко говоря, не отличавшихся и всегда бывших слепыми рабами инстинктов и первых побуждений.
Путем подкупа и грубой лести и, конечно, благодаря везению братья взлетели на вершину власти. Воровать, зная, что за это тебе ничего не будет, сможет каждый: тут особыми талантами обладать не надо. А вот когда надо было исчезнуть по-умному, тут Берковский попался как мальчишка, проявив несостоятельность и полный кретинизм.
А этот Лоренцо, вероятно, воспользовавшись ротозейством больничной охраны, бежал из клиники. И вот же дуралей, отправился в бега в больничной робе!
Потом беглец каким-то чудесным образом очутился на пути водителя-лихача Макса Берковского, который, по всей видимости, планировал тайком драпануть из страны. И вот, извольте, вместо того чтобы находиться где-нибудь недалеко от границы, оба идиота, заблудившись в плохо освещенных переулках Армбурга, оказались на площади прямо перед ликом короля.
Мгновенно отфильтровав и урезав свои соображения, Нисельсон поделился ими с государем.
Голова Самсона с трудом справлялась с полученной информацией.
Он понимал, что надо что-то сделать. Что-нибудь по-королевски основательное и чего не посмеют ослушаться. Чего ждут все. И замершие в ожидании простолюдины, и его придворные, и молодой человек с распухшим носом (ах, сколько мольбы было в его наглых глазах!), и дочка, по лицу которой гуляла загадочная улыбка, покоробившая чувствительное сердце Самсона, потому что заставила вспомнить порочно-победительные улыбки его парижских шлюшек в мгновения близости.
Решение пришло само собой.
Грозовая туча, полностью завладев поднебесьем, вдруг как живая пошла огромными волнами; сверкнула невиданная молния, небо раскололось, и страшный грохот обрушился на площадь.
Такие грозы случаются раз в столетие. Несколько рядовых гроз, объединившись, подкарауливают Землю и набрасываются на нее, как убийца на жертву.
Всё живое бежало кто куда, вопя и стеная. Сшибались телами аспероны, вмиг промокшие под ледяным ливнем, который низвергся, казалось, не с небес, а из остывшего Ада, который на время поменялся местами с Раем.
Ручьи превратились в реки. Водосточные сливы не справлялись с потоками дождевой воды, и скоро площадь превратилась в грязное озеро, в котором плавали и кружились в маленьких водоворотах обрывки газет, лопнувшие воздушные шары, конфетти, пластиковые стаканчики и прочий мусор.
Ветер, совершенно сбесившийся по случаю грозы, казалось, дул со всех сторон.
Спустя некоторое время гроза, пушечно изрыгнув прощальное зевесово проклятье, стремительно ушла в сторону гудящего штормового моря.
Площадь была почти пуста. В дальнем её конце какой-то полусумасшедший оркестрант с сосредоточенным видом выдувал из своего геликона фонтанчик мутной воды. Проклиная все на свете, бродили по колено в воде спецагенты генерала Свирского и как термометрами трясли автоматами.
Великолепный портрет короля был полностью уничтожен: слабый вечерний бриз трепал лоскуты клеенчатого пластика, которые свисали с металлических штанг каркаса и с неприятным звуком терлись и бились друг о друга.
Возле вымокшего до нитки Самсона остались только Нисельсон, Шауниц и патер Лемке. Остальные, включая членов кабинета министров, весь дипломатический корпус, доблестную королевскую свиту и даже Агнию с ее новоявленным женишком, поспешно скрылись в здании бывшего парламента.
Патер Лемке громко высморкался в надушенный платок.
– Это знамение, ваше величество, – сказал он
– Продолжайте, Лемке, продолжайте…
– Господь, – прогундосил священник и возвел очи к небу, – господь разгневался на вас, ваше величество…
– За что же, святой отец? – смиренно спросил Самсон.
– Мне стало известно, сын мой, что вы не молитесь на ночь…
– Ах, Лемке, оставьте ваши католические глупости! Какой я вам сын? Я вас старше, по меньшей мере, лет на десять.
– И все же я настаиваю, вы не молитесь на ночь…
– Интересно знать, кто вас так скверно информирует? Напротив, на ночь-то я как раз молюсь. Вчера, например, перед тем как лечь в постель с Сюзанной… Ах, простите, падре, я совсем забыл, что вы как священник дали обет безбрачия, то есть целибата.
Понимаю, вам тягостно слушать скабрезности… Хотя, бьюсь об заклад, все эти сальные разговорчики о бабах вам страшно интересны. По глазам вижу, что интересны! Вы хоть и священнослужитель, но вы же мужчина, черт побери! Наверно, нелегко проводить годы, беспрестанно воздерживаясь. Я вас понимаю. Так вот, чтоб вы знали, воздержание вредно! Это медицинский факт. И противоестественно! Отказываясь от близости с женщиной, вы идете против человеческой природы, установленной свыше. Установленной вашим же непосредственным небесным начальником. Хотя Господь и выкинул из своего заоблачного яблоневого сада наших с вами прародителей, он, тем не менее, потом сдал им землю под квартиры, для того чтобы они имели крышу над головой и могли без помех заниматься любовью круглый год. Поэтому не думаю, чтобы эта идея, идея воздержания, исходила от Господа. Он-то как раз прекрасно понимал, что если и есть в земной жизни хоть какая-то услада и привлекательность, то она, скорее всего, в этом самом деле. Повторяю, воздержание вредно! Эта бесчеловечная страница в церковных правилах наверняка написана человеком. Какой-то высокопоставленный церковный иерарх, скорее всего папа, на заре христианства, страдая от неврастении, мизантропии и персональной импотенции, которая была связана с его преклонным возрастом и мерзким характером, велел служителям святой церкви отказаться от секса. Сам-то он уже ничего не мог, потому что за свою долгую жизнь наебся до одури, а когда у него от старости перестал стоять даже при виде юных служанок, которыми всегда был набит его дом, он, видите ли, демагогически отказал священникам в возможности хоть немного потрахаться. Однажды мне пришлось обходиться без женщины целую неделю, так, поверите ли, я чуть в окно не выскочил… Наверно, вы страшно страдаете, оттого что без передышки приходится дрочить? Нет? Что вы таращитесь на меня, как миссионер на папуаса? Придется потерпеть, святой отец, я ведь как-никак король… И не просто король, а еще и деспот в придачу! Так вот, когда я вчера ложился рядом с прелестной Сюзанной, я молился о том, чтобы поставить ей хороший пистон, такой, знаете, высококачественный, затяжной, плавный и сухостойный. Молился я жарко, искренно, со всей религиозной прытью и, главное, громко! Справедливо рассчитывая, что, если буду орать молитвы что есть мочи, у меня появится больше шансов быть услышанным Вседержителем… Надеюсь, теперь-то вы согласны, что я хороший католик? И как вы думаете, дошла моя паскудная молитва до нашего Царя Небесного? Ну? Что ж вы молчите? Не буду вас томить, отче. Дошла. Еще как дошла! Господь показал себя понимающим существом, и я поставил Сюзанне такой пистон, закачаешься! Она ревела, как кобылица! Кстати, вы знаете, кто лишил Сюзанну невинности? Думаете, я? Черта едва! Ее, пятнадцатилетнюю, трахнул ваш предшественник, каноник Пиллигрини… Она мне сама рассказала. Такие вот дела.
Не делайте страшные глаза, святой отец. И, знаете, как он ее соблазнил? Он пообещал ей, что… Послушай, Нисельсон, – повернулся король к своему секретарю, – у тебя нет случайно за пазухой бутылки с бодрящим напитком? Что-то мне не по себе… Проклятый ливень… Если я сейчас же не промочу горло, то схвачу инфлюэнцу.
Нисельсон со скорбным вздохом достал из заднего кармана брюк флягу с коньяком.
– Э-э, Нисельсон, жадность не украшает истинного христианина, – король шутливо погрозил графу пальцем, – вот тебе и наш священничек скажет, надо делиться с ближним всем, что у тебя есть… – король сделал добрый глоток. – Какая прелесть! – проговорил он восторженно. – Ты просто волшебник, мой друг! Великолепный «мартель»! Ты достоин самой высокой награды. Проси…