Лента Мебиуса
Шрифт:
– Моей заслуги здесь нет, Ваше Величество, – признался честный Нисельсон. – Это бутылочка преподнесена мне в дар его преподобием патером Лемке по случаю праздника святого Лоренцо, думаю, в надежде, что я, иудей, вступлю в лоно католической церкви…
– Что это за праздник такой? – заворчал гофмаршал Шауниц, бросая влюбленные взгляды на флягу. – Обращаю внимание вашего величества на то, что вечно в этот день что-нибудь происходит… То дерьмо, простите, взрывается и поднимает на воздух мирно спящего гвардейца вместе с его доспехами и алебардой, то какой-то сумасшедший на грузовике пытается передавить полгорода… И потом, эта безумная гроза… Я так промок, что из меня и сейчас что-то течет…
– На что ты намекаешь? –
– Свят, свят, и в мыслях не имел, ваше величество!
Король опять прикладывается к фляге.
– Лемке! Вас надо срочно произвести в кардиналы и одновременно в главные виноделы королевства! – говорит он с восторгом. – Мне ощутимо полегчало. И все благодаря вашему восхитительному коньяку. Просите, что хотите! Хоть пол царства!
Священник делает холостое глотательное движение. Глаза его блестят.
– Ваше величество, – Лемке облизывает красные толстые губы, – ваше величество, я… я…
– Что я-я? Берете вы, наконец, полцарства или нет? Полцарства это совсем не мало… Понастроите церквей, монастырей, понатыкаете везде свои монументальные дурацкие соборы, превратите Асперонию во второй Ватикан… Я знаю, именно это вы хотите больше всего на свете…
– Больше всего на свете, ваше величество, – произносит Лемке, заметно волнуясь, – я хочу, чтобы вы продолжили свой рассказ о прелестной Сюзанне. Ведь вы прервали его на самом интересном месте…
– Разве? Я думал, что уже все сказал…
– Каноник Пиллигрини…
– Ах, да, Пиллигрини, Пиллигрини… Этот каноник Пиллигрини – вот же молодец! – король расхохотался. – Так вот, он пообещал доверчивой девочке научить ее маленьким любовным шалостям. Разумеется, она не устояла. Надо отдать должное талантливому соблазнителю, обещание свое он сдержал. Что правда, то правда. Положа руку на библию, могу свидетельствовать об этом с полной ответственностью, потому что каждую ночь убеждаюсь в этом на собственном опыте… Незабвенный каноник, вот на кого надо молиться! – перед тем, как уйти в мир иной, успел обучить ее таким приемам… Где он только всего этого набрался?.. Вы не знаете, святой отец? Подозреваю, что в каком-нибудь католическом монастыре. Будь моя воля, я бы причислил каноника Пиллигрини клику святых… Что и говорить, великий был человек! Я по сравнению с ним просто жалкий приготовишка. А я ведь прошел стажировку по этому делу не где-нибудь, а в Париже, где знают толк в этом деле и где у меня были такие преподавательницы!.. Но куда мне до него… Эх, если бы все католические священники были такими, как покойный каноник, весь христианский мир мог бы быть спокоен за свое будущее. Пиллигрини не делал тайны из своих талантов, он безвозмездно делился ими не только с каждой встречной шлюхой, но и с юными весталками, за что его можно было, по моему глубочайшему убеждению, удостоить какой-нибудь персональной папской буллы. В ней бы перечислялись заслуги каноника в деле очищения вероучения от вкравшихся в него заблуждений, касающихся несчастных священников, которые вынуждены еженощно, вместо того чтобы предаваться молитвам, самозабвенно мастурбировать под одеялом. Вот и вся история… Вы удовлетворены, святой отец? И послушайте моего совета. Плюньте вы на это свое воздержание… Обет безбрачия или воздержания – вещь отжившая… Возьмите себе девку покрепче, такую, знаете, грудастую и задастую, и вперед! С взведенным орудием наперевес! Как потрахаетесь целую ночь, быстренько забудете о своем глупом обете. Вы еще мужчина хоть куда, перед вами ни одна не устоит! Послушайте меня, и вы получите уйму удовольствий… И, уверяю вас, Господь вас поймет. Что он, не человек, что ли? Что с вами, святой отец, на вас лица нет?..
Священник упал бы, если бы его за руки не подхватили
– Хочу Сюзанну, я тоже хочу Сюзанну… – шептал он, ничего не соображая.
– Ишь чего захотел! Запомни, святой отец, Сюзанна, пока она моя возлюбленная, неприкосновенна! Вон как его разобрало! Подавай ему шлюх, не успевших остыть после жарких королевских объятий!
– Самсон, чрезвычайно довольный собой, оглядывает подданных. – Ну что, господа? Не пора ли нам всем бай-бай? Знаете, друзья мои, давненько я так славно не проводил время! Гроза и ливень так прочистили мне мозги, что я к своим вечерним молитвам о повышении потенции готов прибавить утренние – о даровании моим подданным побольше здравого смысла… – при этом он выразительно посмотрел на патера Лемке, лицо которого было совершенно свекольного цвета.
Так, едва начавшись, закончился очередной праздник святого Лоренцо…
Утром следующего дня Самсон, оставив Шауница и Солари во главе государства, тайно покинул королевство. Его сопровождали только Нисельсон и несколько охранников.
Часть III
Глава 16
…Чтобы читателю было проще проникнуть в туманные замыслы автора, предлагаем нарушить жесткие законы романной композиции и опять вернуться в далекое прошлое короля Самсона.
Прогулки подобного рода представляются повествователю весьма поучительными, полезными и любопытными.
Итак, пока длится полет королевского «Боинга», открутим стрелки годовых часов на двадцать лет назад.
…Попутно напомним, что блуждание по закоулкам времени – любимейшее занятие короля Самсона.
Несколько слов о его друге, Поле Голицыне-Бертье.
Где бы ни появлялся Поль, пространство вокруг него мгновенно наполнялось запахами утреннего леса и морского ветра, к которым почти всегда примешивалась свежие волны дорогого коньяка или очень хорошей водки.
Иногда, когда запаздывали отцовские денежные переводы, Поль вынужден был довольствоваться куда более дешевыми и строгими напитками. И тогда он обрушивал на собутыльников мощные и упругие ароматы дешевых портвейнов и рома, гавайского или кубинского.
Эти запахи и безудержная болтовня поэта будоражили и распаляли воображение доверчивых олухов – приятелей Поля. В их чугунных головах незамедлительно возникали картины – одна соблазнительней другой: синие моря и синие острова, где всегда лето и много-много дивных фруктов и ароматного вина, где туземные девушки с энтузиазмом отплясывают зажигательные танцы и широко раскрывают объятия каждому, кто остро нуждается в ласке (надо сказать, что приятели Поля в ласке нуждались всегда).
Хотелось бросить все, вырваться из каменных лабиринтов великого города и бежать туда вместе с Полем. Хотя Самсон знал, Поль был чистым урбанистом, и выкурить его из Парижа не смог бы даже страх перед насильственной абстиненцией.
Поль был… Да что говорить… Как Самсону не хватало его все эти годы!
У Поля было лицо солдата, знающего о предстоящем сражении больше, чем фельдмаршал, под руководством которого составляется план военной операции, и прячущего это знание от самого себя.
Где ты, нежный друг с улыбкой скептика на пухлых славянских губах?
Где ты, грустный пьяница, сознательно бредущий к алкоголизму?
Где ты, любимец богемного и полубогемного отребья?
Поступки Поля были безумны, так же как и его мысли. Но в этом его безумии было неизъяснимое обаяние, в котором Самсон – даже спустя годы после отъезда из Парижа – черпал силы, чтобы не впасть в безумие самому.
Тень Поля, этого пустого, никчемного обитателя Латинского квартала, незримо хранила Самсона.
Где ты, Поль?
«Такого друга у меня уже не будет» – с грустью думал Самсон.