Ленинград

Вишневецкий Игорь Георгиевич

Но голод — табу. Как алкоголь для запойного пьяницы.

Хотя он — причина внутреннего возбуждения».

XVI

Из тетради Глеба:

«Марк снова порадовал фотографиями. Показывал „уши города“, установленные на Петропавловской. По четыре трубы-звукоуловителя в связке, известные всем по плакатам, — нацелены в небо, с металлическим креслом, приделанным к каждой; и расчёт из четырёх бойцов день и ночь дежурит в наушниках, высчитывая расстояние до незримо поющих объектов, так что любой самолёт, даже над облаками, а сейчас солнце редко, рискует нарваться на плотный зенитный огонь. Связки выгнутых труб мне напомнили три трубы на гербе Радзивиллов, закольцованные: „B'og nam radzi“. Их показывал гордый Аскольд Радзивилл до отъезда, когда я собирал матерьял о его дальнем родственнике, Антонии, графе Познанском, — том самом, что сочинял музыку к „Фаусту“ Гёте. Где теперь

эта европейскость семьи Радзивиллов? Прочитавшие „Фауста“ (правильно, надо признать), — как им мнится, господствуя в воздухе, — тщатся всех нас вбомбить в стынь закованной льдами дельты. Ну и что „нам советует Бог“? Что Он нам „говорит“? Что с таким обострённым музыкальнейшим слухом не страшны любые кувырканья смятенных бесов? Что зиме давящего голода не размазать нас в снежном Ничто? Сердце слушает пенье пространства, но в ответ безотзывно молчит».

XVII

Из дневника Веры Орлик:

14 декабря 1941.

Третий день как не ходят трамваи. Мороз не менее -20 °C. С трудом добралась до Эрмитажа. А днём — в четыре — обстрел. Не пошла обратно: осталась — впервые — греться у Глеба (он и рад). Даже если домой нагрянет Георгий — всё равно. Пишу на узком листке, потом надо вклеить (буквы еле влезают в строчку), чтобы высветить красную дату — окончательного отвержения довоенных «приличий». Здесь ещё подают воду, только нет электричества. Над роялем — коптилка. Я сумела вымыться — чудо! Грели воду на печке подшивками музыкальных журналов. Глеб смеялся: «Дымят щелкопёры. Если что — пустим дальше в растопку Goethes saemtliche Werke». Для любви не осталось сил — только грели друг друга.

15 декабря (на обороте листка).

Глеб сварил горсточку кофе (он купил его в августе в Елисеевском), припасённого для такого вот «чрезвычайного происшествия». Это был сущий праздник! А потом провожал на работу; ну а вечером — на Васильевский. Говорит, что ему на пользу свежесть вьюжной морозной прогулки под пальбу, что доносится с фронта (это при его истощении!) С приближеньем к Смоленскому кладбищу через Мусоргского, у трампарка бесконечные вереницы похоронных процессий: кто на саночках, редко — подводами в самодельных картонных гробах или просто в тряпичных обмотках, в грязных простынях — трупы-личинки. Люди везут своих близких: как в египетском ритуале. Глеб сказал: «Как перед погруженьем на ладьи, плывущие к западу солнца». Солнца, кстати, не было видно. Только грохот орудий, вьюга, сверкания по всему горизонту.

XVIII

На обратном пути с Васильевского, под жестоким обстрелом Глеб всё вспоминал строки Арсения Татищева — из середины «Светозвучия» — и всё дивился способности татищевского зрения вперёд: ведь всплывшее было написано, вероятно, в октябре 1919, и тогда зимы настоящей не было, да и ухали орудия где-то возле Гатчины, хотя их звук доносился до центральных кварталов города. Но зима рифмовала со смертельным огнём в слухе и в воображении, и только так и можно было написать ту жестокую осень, с нависшими над городом призраками неизбежного зимнего голода и реставрации.

«…весь перекипая огнём, огнём расцветающих арок, и даже копытом, конём — вот рифма! — придавленный, жарок снежащийся сажей на нас зимой орудийного гула тот воздух; а нам-то ни глаз отвесть, ни Уэльсово „Улла!“ услышать сквозь грохот и вой — то люди, а не марсиане глаза засыпают землёй зимой орудийных сверканий…»

Теперь это были уже не марсиане и точно не люди, а нечто третье. Глеб всё не мог сформулировать что, подобрать к этому нечеловеческому, машинному верного слова. Ум его упорно работал над этой задачей, в разрешении которой, пожалуй, не было никакого смысла.

XIX

Из тетради Глеба:

16 декабря 1941 г. и после.

Голод такой, что и лихорадка возбуждённого мозга отступает — вот в продолженье ноябрьского in modo giapponese — последние спазмы: Встали троллейбусы на покрытом инеем Конногвардейском. Выбиты окна. Все всё везут на саночках. Вмерзают в залитые из лопнувших труб улицы грузовики тут и там. Остановившиеся трамваи. Разбитые уличные фонари. Разорванные линии электропередачи. Но ещё кто-то бодро идёт в метель с портфелем и в шубе. Ещё улыбается. Ещё мимо несут тюки. Ещё мужчинам жарко (расстёгнуты). Ожидают эвакуации: поездом — к озеру (под звуки обстрела). Лопнувший водопровод: безостановочно хлещет из

гидранта перед Исаакием. Черпают неостывшую воду прямо из лунок в середине улицы кто кружкою, кто уполовником. К середине зимы — в зенит кошмара. На барахолке торгуют: спичками, мылом, махоркой, дурандой, ненужной одеждой в обмен на нарубленный хлеб. Потеплело: свозят на санках зашитые трупы в морг, где их прямо на грузовики — и на дно братских могил. Орудия вмёрзших в Неву кораблей КБФ — бьют в воздух. Люди, не обращая внимания на пальбу, бредут по Неве — кто куда. Вот он, декабрьский Петрополь.

XX

Из дневника Веры (на узких листках):

22 декабря 1941.

Самый короткий день. Снег почернел от оттепели. Сегодня, под предлогом комиссии, Марк Непщеванский, старый Глебов приятель — Глеб уже никого не стесняется — водил нас смотреть запасники Музея религии и атеизма. Так вот что от нас скрывали: оригинал — или список? — чудотворной Казанской иконы (а говорили: утрачена), мощи Св. Серафима, завёрнутые в целлофан, и сотни других чудотворных мощей и икон — советские катакомбы на первобытный манер, внутри современного города, возле — недавно шумных трамвайных, троллейбусных линий, под ракой Казанского храма, обстреливаемого врагом, за семью печатями тайны с естественной температурой глубокого, вечного сна. Церковь бы так не придумала. Марк на редкость удачливый малый при центральном ТАСС фотокором: всюду вхож, со всеми знаком. Он стоял в стороне, не мешаясь, со своим новёхоньким «кодаком», улыбался. Улыбки — редкость. Город теней — люминофоры с собою, куда ни идём. Особенно здесь, в полумраке лабиринтов надежды и веры. Боже, как исхудал Глеб. Каким лихорадочным блеском он смотрит — одни глаза, огромные, вечно в движении — из-под свалявшихся под нелепейшей шапкой волос (зато говорит, что греет). И все речи его о еде и о музыке! Я ж, при виде всех этих сокровищ, расставленных по полкам, и, уже не боясь, что заметят — если что, скажу: «Так виднее» — молча, встав на колени, молилась. Марк — атеист, как положено успешному бонвивану — стоял в стороне. Глеб же что-то шептал с закрытыми глазами: ах, как жаль, что теперь он стыдится нахлынувших чувств.

XXI

Св. Митрофан Воронежский — Петру Романову, 1682 г. по Р. Х.:

«Ты воздвигнешь великий город в честь святого апостола Петра. Это будет новая столица. Бог благословляет тебя на это. Казанская икона станет покровом города и всего народа твоего. До тех пор, пока икона будет в столице и перед нею будут молиться православные, в город не ступит вражья нога». «Видвъ царь Петръ, яко отъ святыя иконы Богоматерни благодатiю Божiею содваются многiя чудеса, прiемлетъ ю въ путеводительницу воинству своему и въ день брани на свеевъ въ щитъ и покровъ, и побдивъ до конца врага съ помощью Богоматер, тмъ камень совершенный во основанiе новаго царствующаго града положи, икону же Твою чудную, яко освященіе, яко щитъ и огражденіе, въ сердце града постави. Сего ради вопiемъ Пречистй: Радуйся, жилище и доме Христа Бога нашаго; Радуйся, вмстилище неизрчнныя Его славы. Радуйся, граде одушевленный, присно царствующій; Радуйся, палато преукрашнная. Радуйся, Радосте градовъ и весей; Радуйся, непобдимое христіанъ въ бдахъ хранилище и предградiе. Радуйся, Церкв Православныя похвало; Радуйся, Русской земли утвержденіе. Радуйся, христолюбиваго воинства Помощнице; Радуйся, враговъ одолніе. Радуйся, отъ бдъ избавленіе; Радуйся, Матерними Твоими щедротами всхъ посщающая. Радуйся, Заступнице усердная рода христіанскаго».

XXIII

Совинформбоюро, конец декабря 1941 г.:

«Вечернее сообщение 22 декабря.

В течение 22 декабря наши войска вели бои с противникам на всех фронтах. На ряде участков ЗАПАДНОГО, КАЛИНИНСКОГО, ЮГО-ЗАПАДНОГО И ЛЕНИНГРАДСКОГО фронтов наши войска, ведя ожесточённые бои с противником, продолжали продвигаться вперёд и заняли ряд населённых пунктов.

26 декабря (в последний час).

Части 54 армии генерал-майора тов. Федюнинского (Ленинградский фронт) за период с 18 по 25 декабря разгромили волховскую группу противника. В результате разгрома этой группы нами захвачены следующие трофеи: орудий — 87, станковых пулемётов — 47, ручных пулемётов — 166, автоматов — 57, винтовок — 600, танков — 26, миномётов — 142, грузовых автомашин — 200, патронов — свыше 300 000, снарядов — 18 000, мин — 13 000, гранат — 10 000, велосипедов — 400 и много другого военного имущества. Уничтожено до 6 000 немецких солдат и офицеров.