Ледовые пираты
Шрифт:
– Вручить лично секретарю дожа Риво Альто, – прочла она вслух. – Кто же возвысил вас до этой должности, Рустико? – сжала губы Мательда.
Рустико быстро обошел вокруг стола и приблизился к Мательде. Но, прежде чем он успел добраться до нее, она подскочила к одному из оконных проемов и вытянула руку с пергаментом наружу. Послание развевалось на ветру.
– Вы на это не решитесь! – вскричал Рустико, но все же не рискнул больше сделать ни шага.
За его спиной приподнялся со своего места Джустиниано, маленький и потерянный за своим огромным письменным столом.
– Оставь это, Мательда! – произнес он, с трудом выдавливая из себя каждое слово.
– Послушайте вашего отца, – прорычал
– Это что, угроза? – Мательда отвела руку и теперь держала письмо, играючи помахивая им перед своим лицом, как веером. – Тогда расскажите подробнее, каковы ваши планы и что вы намерены предпринять вслед за вашими словами…
И после этого она выбросила письмо в окно.
Рустико кинулся к подоконнику – послание плавно опускалось вдоль каменной стены. В следующий момент трибун выскочил через дверь наружу.
Мательда торжествующе посмотрела на отца. Но дож уже, казалось, не замечал ее. Он сидел за письменным столом, обхватив голову руками.
– Наверное, твоя мать гордилась бы тобой, – произнес он. – Но мне ты приносишь одни неприятности.
– Зато я спасла твою честь, – ответила Мательда, справившись с комом в горле. – И мы избавились от трибуна.
Закрывшись руками, дож заговорил с болью в голосе и не вполне членораздельно:
– Я… т-тебя об этом не просил. Рустико прав… Нич-чего, кроме несчастья, не приносит уч-частие женщин… в правительственных делах.
На какой-то момент Мательда будто окаменела. До сей поры она верила, что отец поддерживает ее в борьбе против произвола трибунов. А сейчас… Оказывается, Джустиниано больше прислушивается к вою волков, чем к советам собственной дочери.
Как всегда, когда жизнь ставила ее перед тяжелым выбором, она поджала нижнюю губу. Что ж, если отец не хочет услышать ее, значит, ей не остается ничего иного, как действовать без его согласия. В конце концов, речь шла о чести семьи и благополучии всего города, не говоря уже об их, двоих, будущем!
Она подошла к своему столику, сложила свой рисунок, сунула его себе за пояс и оставила дожа наедине с его отчаянием.
Мательда спускалась вниз по ступенькам из серого гранита. «Письмо! – пульсировало у нее в голове. – Может быть, я найду его раньше, чем успеет подобрать Рустико из Маламокко». Интерес трибуна к этому посланию был из ряда вон, и это пробудило в девушке любопытство.
Будучи внучкой бывшего дожа, она с самого детства знала все особенности дворца. Хотя здание еще нельзя было назвать старым, но ступеньки лестницы были уже потемневшими и кое-где выщербленными. Камень, который стирается? Ее это очень удивляло, еще когда она была ребенком. Но за последние несколько дней она поняла, что политика – это такое дело, которое ложится на плечи людей тяжким грузом, таким тяжким, что даже гранит у них под ногами истирается в порошок. Мательда представляла себе фигуры целых поколений властителей – как они, согнувшись под грузом ответственности, поднимались и спускались по этим ступеням. Нет, нельзя, чтобы с отцом случилось такое!
Как в те годы, когда эта лестница казалась ей вызовом для ее маленьких девчоночьих ног, Мательда играючи перепрыгивала через блестящие камни, сразу через две-три ступеньки, и срезала углы, пока не очутилась в вестибюле перед выходом на улицу. Там она заметила трех уткнувшихся в угол свиней. Тесно прижавшись друг к другу, они искали защиты от колючего зимнего ветра, который дул со стороны площади перед дворцом. Везде в городе было полно этих животных. Они валялись в грязи рядом с каналами, рылись на лужайках и в рощицах, которых на острове
Мательда любила этих беззлобных животных. Здесь, в вестибюле дворца, она остановилась и задумчиво посмотрела на трех прижавшихся друг к дружке свиней. «Они такие мирные, – подумала она, – и тем не менее мы их убиваем. Нет, – поправила она себя, поразмыслив, – мы убиваем их, потому что они такие добродушные. Они такие, как мой отец. Или он перестанет быть таким мягким, или трибуны убьют его, как животное».
Когда охранник зашел с улицы и обнаружил свиней, он начал выгонять их своим копьем, пока все трио с хрюканьем и визгом не выскочило через ворота на улицу. Мательда пошла за ними. Яркий дневной свет на какой-то момент ослепил ее, и она закрыла глаза. Теперь она слушала шум города: шум прибоя, крики чаек, пение ветра в камыше. Так звучала музыка ее жизни, эти звуки постоянно сопровождали ее и днем, и ночью. «Какой мрачной, наверное, должна быть жизнь в другом месте, где не слышно этих звуков!» – представилось Мательде.
Когда она снова открыла глаза, то уже знала, где находится и куда надо свернуть. Приподняв свое одеяние обеими руками, чтобы защитить его от грязи, она стала пробираться вдоль каменной стены дворца. Туда, за угол черной от пожаров башни, скорее всего, и упало письмо.
Как она и ожидала, Рустико из Маламокко уже был на месте и искал его. Он как раз повернулся к ней спиной, так что Мательда, узнав его черную, украшенную серебряной вышивкой накидку, успела спрятаться за кустом бузины. Она ни в коем случае не хотела с ним встречаться.
Мательда затаила дыхание и бросила взгляд поверх веток. Где-то рядом с ней фыркнул конь. Его всадника нигде не было видно. То, что девушка оказалась рядом с ним, похоже, беспокоило коня. Мательда подошла на полшага ближе к вороному жеребцу и положила руку на его круп. Когда животное успокоилось, она легко прикоснулась к его ноздрям. Конь затих. Взглянув на Рустико, Мательда поняла, что трибун ее не увидел. Она стала ждать.
Казалось, найти письмо здесь было невозможно. Все старательные поиски Рустико – между сараями для дров, переносными каретами и кустами – были напрасны. Он становился все нетерпеливее и в конце концов стал метаться по кругу, топча грязь своей обувью. Мательда подняла взгляд вверх, на стену, чтобы сориентироваться, и нашла окно, из которого она выбросила письмо. Рустико действительно искал в нужном месте, однако безуспешно.
Уже решив, что письмо мог поднять кто-то из посторонних, проходящих мимо, она вдруг заметила какой-то лист пергамента под копытом вороного. Мательда опустилась на колени рядом с лошадью, провела рукой вдоль ее передней ноги и нащупала лодыжку. Животному такие прикосновения, очевидно, были уже знакомы – ему ведь не раз чистили копыта. Конь поддался легкому нажатию руки человека и охотно поднял ногу. К прибитой железными гвоздями подкове и правда приклеилось письмо, все в грязи. Мательда осторожно высвободила свою находку, отпустила лодыжку коня и ласково похлопала его по боку. До ее слуха все еще доносились ругательства Рустико, а она уже рассматривала внешнюю сторону послания. Это был элегантный и умелый почерк. Мательда, потрогав пергамент на ощупь, почувствовала его тонкие прожилки. Это письмо было явно из благородного дома, она должна узнать, что там, внутри…