Ледолом
Шрифт:
— Еще лучше, — обрадовался старик, — расходов меньше. Без свадьбы так без свадьбы. Вас учить законам не приходится.
Анка изменилась в лице, потемнела, крикнула сквозь готовые прорваться злые слезы:
— Или и тебе он обманом в душу влез, как мне, дурочке?! Или у тебя разум отшибло? Понял?
У деда трясутся руки; он стучит зубами, точно в ознобе, роняет пробку и удочку.
— Я слышу, Анка, не кричи. Только не верю, не верю…
Она склоняется к деду, кладет руки на его прыгающие колени.
— Умничали мы с тобой друг
Назар все еще никак не может справиться с дрожью в пальцах, все еще ловит удочку и никак не может поймать.
— Я к нему съезжу, Анка. Я ему такое скажу, что бросит дурить!
— Не выдумай! Утоплюсь! — Анка выпрямилась, постояла немного, круто повернулась и пошла.
— Куда ты?! — испугался дед.
— Не бойся. В село — за молоко рассчитаться.
Оставшись один, дед некоторое время сидит неподвижно. Вдруг начинает хлестать себя по щекам, будто бьет невидимых мух; с каждым ударом он приговаривает:
— Кому поверил, облезлый мерин! Хоть бы путный парень был, а то ведь хвастун, вор, богатея сынок. Тебя надо бить, старый, худой черт, тебя! Дурак! Дурак!
Потом, на что-то решившись, он спускается к лодке. Гребет твердо, упираясь ногами в копань, выгибая спину, далеко назад закидывая весла. Под напором его длинных жилистых рук лопасти весел гнутся, уключины жалобно скрипят, и лодка, подпрыгивая, глубоко зарывается в воду.
Разбуженный тревожным лаем Редеди, Яшка выполз из палатки. Он протер глаза, испуганно уставился на деда. А тот, не торопясь, слегка вытащил лодку на песок и вдруг повернулся к Яшке, заорал:
— Ты, мразь, тварь, склизкая падаль! Черви козыр-ри!..
Ругательства исчерпаны, больше Назар ничего не умеет сказать и идет к Яшке, на ходу сжимая и разжимая огромные кулаки.
Парень пятится назад, лепечет:
— Дед, порази бог, она это сама… я так — побаловаться, от скуки, а она говорит: «Идем в палатку».
Высоченный, как бакенный столб, Назар молча подступает. Тогда Яшка кричит диким, исступленным голосом:
— Женюсь, брось баловаться! Сказано, женюсь!
Дед бросился вслед, схватил весло и, высоко занеся его, нагнув голову, устремился к Яшке. Тот метнулся к своей лодке, вскочил в нее и принялся отчаянно грести, направляя лодку по течению.
Яростно размахивая веслом, Назар бежит вслед по берегу и гремит:
— Ты не консомол! Ты подлец! Я знаю, как ты добыл бревна на постройку! Я знаю, откуда у тебя денежки на полбутылки! Куда казенный керосин девал?! Кто высмотрел чужие сетки?! Я знаю, тухлый сазан, собачья требуха!.. Приду в ячейку, черви козыри! Все скажу! Тебе там не сидеть на одной скамье рядом с хорошими людьми!
Чтобы не слышать этого страшного крика, Яшка бросает грести и ложится ничком на дно лодки, лицом в застоявшуюся, гнилую воду. А дед грохочет так, что испуганное эхо заливается в недалеком
— Ты думаешь, к тебе кланяться придем? Думаешь, в суд подадим — на воспитание просить? Врешь, лошадиная парша! Собственными руками выкормлю, — никакой людской славы не побоюсь. Недоем, недопью, недосплю, все отдам! Сам вырощу, сам!..
Тяжело дыша, Назар возвращается к Яшкиной палатке. Под неумолчный лай Редеди он веслом крушит имущество парня — рвет в клочья парусину, бьет посуду, с треском выворачивает и ломает колья.
— Никому не пожалуешься, не посмеешь, побоишься!
Натешившись, дед, шумно отдуваясь, идет к лодке. Ему хорошо видно, как Яшка встает во весь рост и крестится на восток широким, раздельным крестом.
Назар смачно плюет на проплывающую мимо льдину и по-прежнему упористо и сильно гребет к тому берегу.
Снизу сегодня прошел последний пароход. На носу и по бортам его нависли ледяные сосульки. По палубе бродили редкие озябшие люди. Назар поехал убирать бакен.
Анка перетаскивает из землянки на берег небогатые пожитки. От землянки к заплеску она ходит по-прежнему прямая и спокойная, только по белому высокому лбу к переносице резко метнулась острая стрелка.
Когда погрузились, из набежавшего облачка внезапно полетел пушистый снег. Рванул холодный, неприветливый ветер. С того берега, из леса, примчалась желтая стая мертвых листьев.
— Яшкины записки, — криво усмехнулась Анка.
Невольно она глянула на левый песчаный берег. Там нет и следа Яшкина становища. Должно быть, он убрался рано утром.
Неприютно вокруг, пустынно: ни человека, ни птицы; трава пожухла, лес вдали оголился. Черная Волга подернута сердитой рябью, морщинами.
Анка садится в корму, дед разносит по берегу бечеву. Последний раз он окидывает глазами покидаемое становище, снимает соломенную шляпу, смотрит в дырявую тулью и не то шепчет что-то, не то просто жует губами. Потом, вскинув бечевник на плечо, он молодцевато крикнул:
— Трогай! Черви козы…
Но не кончил и, схватившись рукою за левую половинку груди, медленно стал оседать на землю.
— Ты чего там ворожишь? — сердито торопит Анка.
Назар беспомощно сидит на земле и слепо шарит вокруг себя руками. Анка выскакивает из лодки, бежит к нему. Он кое-как встает на четвереньки, потом, с трудом оторвавшись от земли, распрямляется. По-прежнему сердито, но уже с тревогой в голосе Анка говорит:
— Ну и чудак же! Подумай: если бы у тебя была не одна, а две внучки, да еще две дочери, так ты бы и стал из-за каждой хлопаться на землю? Давай бечеву, иди садись в корму.
Дед к чему-то испуганно прислушивается внутри себя и хрипит, глотая слова:
— Чего выскочила! Кто тебя просил!..
Но Анка вырывает у него бечеву, и он послушно волочится к лодке. Останавливается и, не поворачиваясь к Анке, глухо кричит в Волгу:
— А тебе можно?
— Чего еще?..
Дед злится: