Ледолом
Шрифт:
— Ну вот! Слова нельзя сказать… Да что мне песок! Хочешь, на руках тебя понесу?
Она обняла его за плечи:
— Дурачок ты, дурачок. Тоже, силач нашелся. Зачем нести? У меня у самой ноженьки ходят. Эх, Яша-Яшенька, золотая твоя, кудрявая голова!..
— Вот кудрей-то как раз и нет.
— Так уж говорится. Нет, так будут. Кудри от счастья завиваются…
Они идут в обнимку между высоких тополей и берез. При свете луны стволы деревьев стали еще белее. Тишина кругом, зыбкие тени. И все таким обманчивым, легким выглядит, что и деревья кажутся живыми, — вот-вот
…К себе, на тот берег, возвратилась Анка уже на рассвете. Она еще в лодке сняла полусапожки и босиком прокралась в землянку, стараясь не разбудить деда.
Но едва она улеглась, Назар заворочался, покряхтел, полез из землянки.
— Куда ты? — тихо спросила Анка.
— Лодку поглядеть.
— Давно не видал, что ли? Чего ее глядеть? Без весел не уплывет, я хорошо привязала.
Луна потускнела. По Волге бежит предутренняя рябь. На той, песчаной, стороне уныло прокричала цапля.
Дед, словно хоронясь от кого, пригнувшись, идет к лодке, бормочет:
— Курящий был бы, легко бы отговорился: дескать, покурить пойду. А тут — ври, обманывай. Чего я ей мешать буду… У нее свои думы, свои мысли…
Он все же проверяет, крепко ли привязана лодка, убраны ли весла, и остается доволен:
— Аккуратная девка, дай ей святитель… Эх, старый ерш, какой тебе святитель в такую рань. Спит, поди.
…Проводив Анку, Яшка постоял на песке, около самой воды, переминаясь с ноги на ногу: спать уже некогда, бакен гасить еще рано. И вдруг знакомая тоска, с чего и сам не знает, засосала под сердцем. Так всегда с ним бывает: добился чего-то — и уж не мило стало. К чему старался, зачем все это? Взяться бы за что-нибудь накрепко — лень, а без желаний — скучно.
Яшка испуганно заметался по желтому сыпучему песку — от палатки к лодке, от лодки к лесу. За ним по пятам ошалело носился Редедя.
Сквозь слезы Яшка закричал:
— Редедя, что мы наделали! Женит нас дед на Анке, обязательно женит! И никуда не денешься. А я не хочу жениться, мне охота в холостых гулять. Я боюсь Анки. У нее глазищи большие, зеленые, как у совы. Смотрит — не мигает. Она длинная, злющая. Она мне всю жизнь заест!..
Яшка упал грудью на песок, схватился за волосы, потом встал на колени, взмолился к светлеющему небу:
— Господи, спаси меня! Как от бури и непогоды спасал, так и теперь спаси!
ГЛАВА ВТОРАЯ
Яшку приехал проведать отец — Филипп Парфенович Силаев; привез печеного хлеба, пшена, подсолнечного масла, картошки. На нем засаленная парусиновая поддевка, высокий черный картуз, потрескавшиеся старые лаковые сапоги на низеньком каблучке. Как и Яшка, он черен волосом, но в богатой расчесанной бороде серебрятся седые нити. Филипп крив на правый глаз и, чтобы скрыть этот изъян, начесывает на глаз волосы. Грузный, высокого роста, он тяжело ходит по вязкому песку, дышит трудно, с присвистом. Яшка перед ним кажется щенком.
Филипп пытливо разглядывает сына и, заикаясь, сипит:
— С-с лица
Яшка опускает голову:
— Скушно здесь, как в ссылке.
— Т-терпеть надо. Власть советская, видать, укрепилась, надо т-терпеть и за приспособление браться. Для тебя наживал, не для себя. Сын профсоюзный, комсомол, — на отца у властей взгляд хороший. Р-разумом надо к богу, а лицом к властям, да чтобы лицо было светлое.
— Тебе хорошо говорить, ты на людях, в селе, а я вот с собакой только…
Филипп толстым скрюченным пальцем показывает на ту сторону:
— Ежели б-больно скука одолеет, вон с ней побалуйся маленько. Чай, тоже одичала — п-парня не оттолкнет. Но чтоб в баловстве у меня знать меру: ежели на воспитание придет просить, изувечу и без штанов выгоню. М-маленько потерпи, к зиме тебе обнова будет. Для себя старайся… Тебе жить, а не мне…
Яшка исподлобья, почти с ненавистью взглянул на отца:
— Ну, рано ты себя в гроб укладываешь. Поживешь еще.
— Охота, эх, Яшка, к-как охота пожить! — Филипп скорбно покачал головой. — Да ведь не д-дают. Жмут со всех сторон. К-кручусь, верчусь. А их много, сила. Орут со всех сторон: налог давай; дело какое затеешь — патент бери. А что я, к-капиталист? Я — мужик! А мне на сходе рта раскрыть нельзя.
— Ну, раскроешь, а чего потребуешь? Чего тебе надо? — с легкой издевкой спросил Яшка. — Царя, что ли, запросишь?
— Тихо, ты! — прикрикнул Филипп. — Ворон дурной, — кар-ркнул.
Он с опаской огляделся по сторонам. Но кругом пустынно, тихо. Только ветер с посвистом гонит сухой песок, словно снежную поземку. Да Редедя дремлет в тени палатки; на голоса хозяев он поднимает то одно ухо, то другое. Ну, Редедя — свой, если бы и понимал, что говорят, можно довериться.
Филипп тяжело опустился на песок, потянул за руку сына, усадил рядом.
— Вот т-только здесь, на пустом острове, и потолковать, душу отвести…
Он достал из кармана поддевки клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо.
— Вывелись умные ц-цари, Яшка. Напоследок пошли дурак на дураке — ни воевать, ни торговать. Р-рыхлые, как трухлявые грибы. Св-вященству бы, что ли, власть в руки дали. Да и попы теперь разбрелись, как тараканы: тут тебе живая церковь, тут м-мертвая. Не знаешь, какому пню молиться. Ин-ной раз проснусь ночью и думаю: в мусульманство бы перейти…
— С чего это?
— Оп-пять все с той же хорошей жизни…
Филипп помолчал, раздумчиво ковыряя палочкой песок. Вдруг вскинул голову, уставился куда-то вдаль левым зрячим глазом.
— Короля бы нам какого на заграничный манер или п-през-зидента не из православных, — с трудом выговорил он. — Чтоб в торговле понимал, в земле, в фабричном р-ремесле.
— Уж не сам ли в президенты метишь — от своей веры бежишь? — с прежней насмешкой поинтересовался Яшка.
Его все больше злят жалобы отца, — то хнычет, то в ярость впадает, а путем не подскажет, что делать, куда повернуть. Мелет отец какую-то ерунду, сам себя, словно малого ребенка, сказками тешит и еще больше наводит уныние, скуку.