Ледолом
Шрифт:
— Зверями в клетке живете! По морде вас бьют, друг с другом стравливают. Андрон Силаев один, а вас много. И все-таки у всех на шее едет. Люди вы или нет? Стряхнуть можете?
— Люди, — говорит Павлушка Свиридов. — Да что я на него, с культяпкой своей полезу? — Он показал искалеченную левую руку. — У него, слышь, пистолет в кармане.
— А я разве сказал — стрельбу устраивай? Такое время еще не пришло. Бросай работать, требуй прибавки, человеческого обхождения, восьми часов… Вот что надо!
— Бросай?.. Так он других найдет!
— И те бросят.
— Нам, выходит, и начинать? — шумят мастеровые. — Да что — одним нам, что ли, хуже всех?
— Кому-то надо начинать, робята! — Садоф
— Ты бросил, тебя и загудели с завода.
— Сызнова начнем!
— Эх, видно, не нам уж начинать. Подождем сормовских.
— А на мой характер, — сказал Павлушка Свиридов, — подкараулить Силая ночью, когда из клуба пойдет, да из-за угла безменом по башке и шарахнуть.
— А какая польза? Тебя упекут, а на его место сын, Егорка, встанет. Тоже не ангел, похуже черта. Ученый, гимназию кончил… Нет, робята, умные люди по-другому советуют. Жми хозяев, допекай каждый день, а придет пора — гони всех в загривок, бери заводы, мельницы, власть!
— Не отдадут! Поножовщину устроят!
— Вот тогда уж стреляй! Да не из-за угла, а в открытую, всем народом. Так большевики учат.
— Что это за люди? — спрашивают вразнобой мастеровые. — У них что, артель какая, сговор между собою?
— Должно быть, не обыкновенные человеки, а особенно большие, — заметил чернобородый набойщик мучных мешков Резников.
Над ним посмеялись: «Сказал тоже. Ты вон велик, да толку мало». Но Садоф серьезно ответил:
— Большие. Хотя ростом как и все. В кружки вроде нас собираются. Организация…
— Выходит, и мы не маленькие, — усмехнулся покалеченный Павлушка. — Свернем, большие люди, еще по маленькой. Кто тут, братцы, с двумя руками? Скрутите на мою долю.
Сначала в шутку, а потом утвердилось, — начали звать себя кружковцы «большие люди». И пошли эти два слова гулять по Сарыни — кто-то из своих же, слабый на язык, при народе обмолвился. «Коренные» сарынцы шептали: «У механика по ночам «большие» собираются». А поди угадай, кто они. Одни говорили: «Против бога идут». Другие возражали: «На японца шпионят». Тревогу обывателей усиливали неясные вести о возмущениях, пожарах и стрельбе в больших городах. Лабазные торговки уже припугивали на ночь детей: «Спите, а то «большой» придет».
Однажды вечером жители увидели зловещее багровое зарево, занимавшее полнеба. Более сведущие объясняли: «Румянцевская крепостная мануфактура горит. Ох, до нас не докатилось бы. Говорят, механик-то наш ездил туда. Чего полиция смотрит?»
Городовой Карпухин знал о сборищах у Гасилина. Он похаживал ночью вокруг хибарки, посматривал на огонек. Но постучать не решался: «Дьявол знает, что за люди. Может, бомбы готовят или отраву какую размешивают. Постучишь, а тебя долбанут шкворнем по лбу». Начальство Карпухина держалось того же мнения.
Это была зима тысяча девятьсот пятого года.
И вдруг случилось на мельнице Силаева происшествие. Подобные случаи и раньше бывали, но проходили незаметными, а на этот раз дело обернулось круто.
Чернобородый набойщик Резников нес на плечах с третьего этажа пятипудовый мешок муки. А позади него шел подвыпивший Андрон. Он торопился — дома ждали гости. Лестница была узкая, крутая, обогнать рабочего нельзя. «Посторонись!» — крикнул хозяин. Но набойщик из-за шума машин не услышал окрика. Тогда Силаев пнул его сзади. Пинок был не сильным, да и не со зла так сделал Андрон, просто хотел дать знак: «Не слышишь, дьявол, пропусти». Набойщик, придавленный ношей, и без того еле полз. От легкого толчка он кувырнулся вниз, за ним покатился мешок. Андрон стоял на площадке и хохотал: «Эй, кто кого перегонит!»
У входа его встретила группа
— Сметите муку. — А сам подумал: «Суну ему на полбутылки, заживет».
За спиной он услышал злобные слова:
— Мордой бы тебя ткнуть в эту муку и заставить языком подлизать.
У Силаева не хватило духу обернуться и узнать, кто осмелился так говорить.
На другой день мельница Андрона Силаева остановилась. Не потому встала, что зерна не хватило, а никто не вышел на работу, кроме двух конторщиков. Мукомолы ходили у ворот мельницы, покуривали и никого из любопытных не пускали во двор.
Черноусый механик Гасилин и однорукий Павлушка метались с гвоздильного завода на кожевенный, с кожевенного — на другую мельницу, до хрипоты кричали: «Бросай работу! Силаевские бросили. Айда на митинг!» Их спрашивали: «Бросим, а чем все это кончится?» Гасилин отвечал: «На демонстрацию! Поднимай красные флаги! Старую власть долой! Свою будем выбирать, как в столице!»
Сарынские власти спрятались по квартирам. Мельник Силаев заперся в полуподвальном этаже каменного дома, спустил с цепи кобелей-волкодавов. Не растерялся только молодой Егор Силаев. Он заложил в санки рысака и грянул на ближайшую станцию. Оттуда послал длинную телеграмму в губернию.
Через несколько дней прискакала в Сарынь невиданная воинская команда: все на свирепых конях, в папахах, черные, горбоносые. Гасилина связали и увезли. Однорукий Павлушка убежал в лес, тем и спасся. Остальным забастовщикам всыпали нагаек. На том все кончилось и опять замерло на целых двенадцать лет.
О Садофе Гасилине потом прошел слух: от суда сумел как-то отвертеться; устроился в медвежьем углу, в волостном селе Стожарах, машинистом на крупорушке. Чахоточная жена его, пока мытарились с места на место, умерла в дороге. И остался механик с малым сыном Семкой на руках.
А года через три в «Сарынском курьере» появилась статья:
«Небезызвестный в наших краях бунтовщик и громила Садоф Гасилин, по прозвищу «Большой», получил заслуженное возмездие. Как сообщает наш корреспондент из села Стожары, сей новоявленный Стенька Разин в один из воскресных базарных дней после обедни собрал вокруг себя кучку безлошадной голытьбы, отщепенцев сельского общества, и пытался устроить что-то вроде митинга. Взобравшись на телегу, он произносил крамольные выкрики. Это нарушало нормальный ход базарного торга и даже угрожало кровному достоянию скромных торговцев, так как в толпе оборванцев слышались возгласы: «Разбивай лабазы!» Но в простом люде силен здоровый дух приверженности единодержавию, церкви и личной честно нажитой собственности. Почтенные сельчане и наиболее отважные ревнители процветания сельской торговли, по русскому обычаю, вооружившись чем попало, бросились разгонять сборище. Произошла короткая схватка, во время которой вожак погромщиков богатырским ударом оглобли был уложен на месте. Да, еще не вывелись в народе удалые Васьки Буслаевы, умеющие постоять за себя! Из местного населения пострадал пользующийся всеобщим уважением владелец крупорушки В. Н. Нифонтов, отправленный в больницу с кровоизлиянием в оба уха. Этому поборнику порядка и примерному отцу семейства грозит полная глухота. После получившего кару Гасилина остался трехлетний мальчик, еще ранее лишившийся матери, которого взяла на воспитание некая сердобольная бобылка. Надеемся, что богобоязненная старушка воспитает приемыша в надлежащем духе, чем и опровергнет старинную поговорку, будто яблочко падает недалеко от яблони».