Ледолом
Шрифт:
— Маленькая, что ли! Или не соображаешь? Не повредит тебе, спрашиваю?
— Садись, садись. Ишь припала забота. Сосчитай, сколько до марта осталось. Понял? Держи в стрежень!
О борта лодки звенят встречные льдины. Анка резво перебирает по заплеску босыми ногами. Натянувшись струною, бренчит бечева, ворчит под носом лодки густая, свинцовая вода.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Полтораста дворов Услады разместились в горной котловине над Волгой. Слева гумна деревни обрезает бурливая, обрывистая речушка Кубра, впадающая в Волгу. Лет пятнадцать тому назад
Сзади тяжело надвинулись на Усладу древние нелюдимые горы под шапками леса. Впереди в лоб захлестывает деревню Волга. И только справа по высокому берегу убегают вдаль богатые черноземные поля.
В старину с далекого верховья приехали в эти места на своих вертлявых байдарках кочевые рыбаки. Пощупали шестами каменистые гряды правого берега — стерляди, должно быть, как в нетронутом заповеднике; обшарили широкое устье Кубры — хорошо! — дно ровное, песчаное, в половодье в Кубру рыба на нерест должна валом валить; слазили на горы — нашли много строевого леса; пошли вправо — понюхали чернозем.
— Благодать! Кого невзлюбит Волга, тот может стать за соху — голодным не насидится и других накормит.
Простояли верховские в котловине все лето. Ни разу горы не допустили сюда северного неприветливого ветра, а солнце с утра до вечера заливало котловину горячим светом. Тогда старики кормщики воткнули шесты в землю и решили:
— Здесь не местность, а услада, лучше и искать нечего.
К зиме на месте землянок восковою желтизною засияли новые бревенчатые срубы. Молодые рыбаки роднились с коренными хлеборобами из окрестных сел, что подальше от Волги, бросали лодки, оседали на землю. Так Услада поделилась на две части: поближе к воде — рыбаки, подальше — в гору — крестьяне. Крестьянину надо соху, лемех; рыбаку — лодку; тем и другим нужны сапоги, шубы, шапки. Так, один за другим, появились в Усладе кузнецы, плотники, сапожники.
В уездном городе услыхали о даровой усладовской красной рыбе, и к Усладе присосался рыбный прасол в бекеше и сапогах. Сам он воду не нюхал, но рыбу определял и на вес, и на вершковую меру без ошибки.
Весенним паводком нижние улицы Услады поднимает на воду. В это время рыбаки живут в лодках. В них они ставят самовары, ездят в гости, женятся и спят. С верхних улиц зажиточные с усмешкой поглядывают на водяной этот муравейник бедноты и молят бога — не по злобе, а так, для забавы — крепкого ветра, чтобы поглядеть, как начнет кувыркать и стукать друг о друга куриные домишки.
От Услады до старинного уездного волжского городка Сарынь — восемьдесят верст, до волостного села Стожары — сорок, может, и больше наберется: версты мерила бабка клюкой, а клюка была с загогулиной. Округа глухая, лесная, овражистая. В самой Сарыни жителей насчитывалось тысяч восемь-девять, не больше. Железная дорога прошла далеко стороной. Была в городке одна мужская гимназия; выходила еженедельная газетка «Сарынский курьер»; по вечерам в городском
Летом под крутым берегом городка стояли две пристани — пассажирская и грузовая. Гудки пароходов, пристанская суетня несколько оживляли жизнь. На зиму пристани уводились в затон, — и если кому доводилось ехать в губернию, то отправлялись по столбовой санной дороге. Зимой все в Сарыни замирало. Вечером только и радости — два фонаря на чугунных столбах у подъезда городского клуба. Среди картежников находились пьяненькие златоусты, которые что-то выкрикивали о подводке к Сарыни железнодорожной ветки, о нефти, якобы открытой где-то под Усладой или Отрадой, на берегах какой-то Кобры или Выдры. Над чудаками посмеивались: «Пусть пошумят, все-таки веселее».
Промышленности было в Сарыни — две паровые купеческие мельницы да три полукустарных заведения: кожевенное, гвоздильно-проволочное и пивоваренное. На пивоварне работало одиннадцать человек, в остальных заведениях немногим больше. По округе, вдоль далекой железной дороги, где-то в лесах было разбросано еще несколько грубосуконных фабрик, поставлявших на военное ведомство серое солдатское сукно. Но это к Сарыни уже не относилось: фабрики принадлежали губернским именитым дворянам. Существовало это производство еще с крепостного времени, когда крестьяне отбывали за ткацкими станками барщину. И если кто из сарынских жителей был выходцем с одной из тех фабрик, о нем так и говорили: «Он с крепостной мануфактуры».
Местные гвоздильщики и мукомолы, отработав в хозяйских заведениях положенное время, копались на своих огородах, пасли по пригородным буграм коз и коров, а иногда на летнюю пору и совсем уходили в ближайшие деревни. О жизни этих людей «коренные» сарынчане знали только понаслышке, да и знать ничего не хотели. Иногда лишь разнесется слух: «Тянульщик Гаврилыч до зеленых ангелов допился, умом тронулся», или «Мукосею Павлушке Свиридову левую кисть машиной изжевало». Пройдет молва и стихнет. И отнесутся к этому как к житейским развлекательным событиям, которых так мало случалось в скучной Сарыни, забытой богом и царевым начальством.
О житье-бытье своих мастеровых могли бы порассказать купчики — владельцы заведений и мельниц, но они помалкивали в бороды. А житье было, как в кромешной преисподней, где жарят на огне и кипятят в смоле живых людей. По десять и двенадцать часов — в грохоте, в жарище, в чаду. И за это — несколько целковеньких в месяц. А куда вырвешься? В деревню? Не от добра сами оттуда ушли. Там на клочках земли народ теснится, словно муравьи. Вот случится голодный год, повымрут люди, просторней будет, можно и в деревню податься. А пока щелкай зубами, терпи. В получку очумей за зеленой сивухой, на святках развлекись в «стенке на стенку»… И так — до могильной доски.
Не своей охотой, а распоряжением властей попал в Сарынь и определился на мельницу к купцу Андрону Силаеву молодой сормовский механик Садоф Гасилин. Он привез с собою чахоточную жену с грудным мальчиком и поселился на окраине городка в наемной лачуге. Вначале событие это осталось непримеченным. Но вот в хибарку Гасилина начали заходить мастеровые. Чуть не до рассвета горит там огонь. Вокруг стола, а кто прямо на полу расположились засыпщики, гвоздильщики, дымят махоркой-полукрупкой. И каждую ночь все сильнее ругается с ними черноусый механик: