Ледолом
Шрифт:
Бабка встает, испуганно машет руками.
— Хочешь, ведьма, сейчас намотаю на руки твои седые косы и в Совет поволоку?!
Лукерья пятится к двери.
— Вон катись, поганка! Сумела понести, сумею и вскормить! — кричит Анка.
Из сеней бабка приотворила дверь, просунула голову и хрипло проговорила, брызжа слюной:
— Ты у меня, любушка, узнаешь, какая есть людская слава! Я тебе покажу, что у бабушки Лукерьи за язычок!
Дед попросил Анку позвать соседей попрощаться.
Когда
— Вот бегаем с Ванюшкой, собираем ребят на ячейку. Обязательно приходите.
— Чего загорелось так?
— Потолковать надо перед перевыборами. Ребят хорошенько наточить. Филипп, слышно, чего-то затевает…
Анка в раздумье сводит брови:
— Нет, не могу, деду совсем плохо.
— А вас бы очень надо, — настойчиво просит пастух. — Тут еще один вопрос… Знаете, ведь дед Назар заявление на Яшку подал.
— Заявление?! — Анка вспыхивает всем лицом, потом бледнеет, глухо спрашивает: — Что он там нагородил?
— Некрасивые у Яшки дела, прямо-таки подлость, — качает головой Семен. — Чернит всю ячейку. Воровство, пьянка, обман…
— А еще?..
— Чего еще надо? — сердится пастух. — Хватит и этого, чтобы гнать… Пришли бы… Вы ведь рядом на бакене были, видели Яшкину жизнь. Может, добавили бы что, деда подправили, не сочинил ли он чего лишнего.
— А твое-то о Яшке какое мнение? — испытующе спрашивает Анка.
— Мое?.. Я уже сказал: гнать. За одно только стоит гнать, что кулацкий выкормыш, обманщик. В остальном пусть власти разберутся. Так придете?
— Нет, нет, никак не могу, — торопится Анка. — Рада бы, сама знаю… Все-таки дед… У меня, кроме него, никого на свете нет. Если ему будет легче, обязательно приду.
Она сделала несколько шагов, остановилась. Достала из кармана короткой жакетки платок, зачем-то начала комкать его, перекладывая из ладони в ладонь.
— А если не приду, то вот что, Семен… Скажи ребятам… Когда будут голосовать Яшку, я… одним словом, воздерживаюсь. Так и скажи. Понятно?
Он быстро вернулся к ней, дернул за козырек кожаный свой картуз.
— Ничего мне не понятно! Это как же так? Ни нашим, значит, ни вашим? Разве этому партия комсомольцев учит? Вы чего платок мнете, чего тискаете?.. Где же ваша прямота, где честность? — В голосе пастуха — боль, обида. — Эх, Нюрка, по-другому я о вас думал!
Она торопливо спрятала платок, схватила широкую ладонь Семена, сжала изо всех сил, — пальцы у нее тонкие, но твердые, холодные.
— Ты по-прежнему верь мне! Уж если я нашла правильную дорогу, не сверну с нее. Вот моя прямота и честность! Только не могу я сейчас голосовать. Ни за Яшку, ни против, не могу…
Пастух сбил носком сапога мерзлую
— Боюсь подумать, а напрашивается… Может, вы на собраниях — с нами, а глазом в чужую сторону косите? За это нельзя миловать, кем бы мне человек ни приходился.
— Семен! — почти со слезами выкрикнула Анка. — Горе какое! Неужели могу я врать в такую минуту? Дед у меня при смерти… Как тебе не совестно?.. Да у меня язык отсохнет… Ну, в душе я, чтобы исключить Яшку. А когда подниму руку, он скажет: по личной злобе…
— Это почему же он так скажет?
Анка молчит минуту, другую, потом с усилием произносит:
— Вот какой ты непонятливый… Да ведь дед заявление написал.
— Дед, а не ты.
— Ну, а я его внучка. Родня или нет?
— Родня-то родня, только Яшка нам такой чужак, что уж тут ни с какими предрассудками считаться не приходится. Режь правду в лицо, а там наплевать, что подумает.
— Семен, — просит Анка, — я после все подробно объясню. А сейчас у меня сил нет. Мне ведь не жалости надо, а понять прошу.
— Все объяснишь?
— Вот мое комсомольское слово — объясню!
— Ну, ладно, Нюрка, верю пока, — смягчаясь, говорит пастух. — Ты не очень горюй, может, поднимется дед. Он сильный старик… Значит, я так ребятам и передам: хоть тебя и нет, но ты голосуешь за исключение.
— Так и передай.
— Ну вот, а говоришь — воздерживаюсь.
Гулко стуча сапогами о подмерзшую землю, пастух направляется в ближайший переулок.
Анка смотрит вслед ему. Ей хотелось бы сказать Семену, что он хорошо оделся: пиджак, сапоги, фуражка — все новое, и что эта обряда идет к нему. Но Гасилин уже скрылся за углом.
…В избу к Назару Климову один за другим собираются соседи, становится тесно, душно.
Дед полусидит на подушках, шумно дышит.
— Простите меня, ежели в чем виновен, — слабым, но спокойным голосом говорит он.
Мужчины затоптались на месте, поклонились в пояс. Женщины всхлипнули.
— Бог простит, Назар Петрович. Нас прости, Христа ради.
Дед отыскал глазами Анку:
— Выдь на одну минуту. — Проводив ее взглядом за дверь, он продолжает. — Вот что, шабры. Внучка у меня остается. У ней на свете души родной нет… Есть одна, да еще под сердцем, помощь от нее слабая…
Женщины с любопытством вытянули шеи, сдвинулись теснее.
— Чужим промашкам мы рады, поглазеть на них любим, а осудить еще больше. Слушайте, прошу вас в последний час: черным словом ее не обижайте. А обидите, — он угрожающе шевельнул косматыми бровями, — к обидчику приду, так и знайте, горько ему будет. В глаза наплюю, с морского дна доста… — Дед повалился на подушки, захрипел, в углах рта показалась пена. — Анку, Анку покличьте! — из последних сил позвал он.
Назар обхватил рукою шею внучки, шепнул на ухо: