Леди Смелость

Робинсон Сьюзен

— Ой! — Он невольно откинул голову назад и несколько раз моргнул, пытаясь прийти в себя.

Она отпустила волосы и обхватила его лицо ладонями.

— Я вам не нравлюсь.

— Что?

— Вы считаете меня трусихой, милорд.

Приподнявшись на локтях, он схватил ее за руки.

— Вот и оставайся ею, моя дорогая. Теперь не время проявлять храбрость и сопротивляться. — Он вновь опустился на нее и, продолжая держать за запястья, приник к ее рту.

Пытаясь раздвинуть ей коленом бедра, он вдруг услышал всхлип. Возбуждение, владевшее им, мгновенно испарилось,

и он поднял голову. Веки Норы были плотно сжаты, и у виска застыла единственная слеза. Он тут же поднялся, сел на скамью и усадил ее рядом.

Нора обхватила себя руками и прикусила нижнюю губу. Кристиан скривился и, отбросив упавшую на лоб прядь волос, чертыхнулся про себя. Время от времени ему даже нравилось нагонять на женщин страх, но никогда прежде он не чувствовал себя таким чудовищем, как сейчас, когда смотрел на совершенно перепуганную Нору. Он легко коснулся пальцем ее щеки, и она мгновенно вся сжалась. Опустившись на колени, он протянул к ней руки.

— Уходите. — Она ладошкой смахнула слезы.

— Умоляю, прости меня, дорогая. Я думал, что даже к тебе прикасался до меня хотя бы один мужчина.

Она хлюпнула носом и села поудобнее.

— Уходите.

— Нет.

Он думал, что уж сейчас она непременно убежит, но она даже не пошевелилась, и он нахмурился. Она тут же отодвинулась, зацепившись при этом платьем за корзинку. Поспешно придвинувшись снова, она прикрыла корзинку юбкой и подняла на него испуганные глаза. Зубы у нее стучали, и она с силой прикусила нижнюю губу.

Он протянул руку и легонько дотронулся кончиками пальцев до прикушенной губы.

— Не надо. Ты причиняешь себе боль, а я не могу этого видеть, как не могу сам причинить тебе боль. Что ты со мной сделала?

— Ничего я не делала. Пожалуйста, уйдите.

— Но ведь что-то ты все-таки сделала. Иначе я бы не остановился. — Кристиан потер рукой подбородок и прошептал в изумлении: — Я остановился! — Он покачал головой. — Мне надо повидать врача. Похоже, в моем теле таится какая-то болезнь.

— Это все я, — тихо проговорила Нора. — Я больна. Я вся горю и… и мне как-то неудобно.

На мгновение у Кристиана перехватило дыхание, а затем он так громко захохотал, что Нора вновь вскочила и посмотрела на него с недоумением. А он, присев на корточки перед скамьей, все никак не мог остановиться. Наконец, успокоившись, он поднял на Нору глаза и проговорил:

— Моя невинная, моя нежная глупышка.

— Я же говорила, что я вам не нравлюсь.

Он с улыбкой покачал головой.

— Тебе лишь не нравится то, что ты чувствуешь, когда я к тебе прикасаюсь.

— Нет, мне просто неудобно.

— То, что ты испытываешь, не неудобство, а удовольствие.

— Ха!

— Правда. Вот смотри. — Он положил ей руку на плечо. — Что ты сейчас чувствуешь?

— Тепло.

— Где?

— Там, где вы касаетесь меня.

— И?

Она покраснела и плотно сжала губы.

— Здесь? — Он положил ей другую руку на бедро, и она вновь сжалась. Рука его скользнула ниже и нажала внизу живота между бедер. Голос его звучал хрипло, когда он сказал: — Здесь

также, бьюсь об заклад.

Она ударила его по пальцам.

— Черт побери, женщина! — Он поднес горевшую от удара руку к губам. К несчастью, ничего не могло облегчить ему боль в паху. — Ты, как всегда, выбираешь самый неподходящий момент, чтобы забыть о своей трусости.

Нора вскочила и, скрестив на груди руки, устремила на него суровый взгляд.

— Я должна быть в приемном зале, милорд.

— Ведьма.

— Уходите.

— Я еще с тобой не закончил. — Он встал и сделал к ней шаг, но тут же был вынужден остановиться, услышав, как хлопнула выходившая в сад дверь.

Бросив взгляд через плечо, он увидел садовника, в руках у которого были корзины с компостом. Повернувшись вновь к Норе, он тихо произнес:

— Предупреждаю тебя, дорогая. Я не привык выступать в роли просителя. Я вырос среди воров и знаю, как выкрасть то, что мне надо. Прячься от меня сколько угодно, это все равно тебе не поможет.

Вернувшись к настоящему, Кристиан снова с ненавистью вонзил кинжал в каплуна. Лезвие прошло сквозь мясо и со звоном ударилось о металлический поднос.

— Уверен, ее никто никогда в жизни не целовал, — произнес он вслух. — Надо же. Не четырнадцатилетняя невеста, кажется, а туда же, «неудобно».

— Милорд?

Кристиан поднял глаза. Перед ним с караваем хлеба в руках стоял слуга. Слуга положил хлеб на поднос и застыл, глядя на раскромсанного каплуна. Бросив свирепый взгляд на онемевшего от изумления слугу, Кристиан схватил поднос и выбежал из кухни. Через несколько мгновений он был уже в комнате в башне. Блейд лежал на кровати, согнув одну ногу в колене и положив на нее другую, и глядел вверх, на балдахин. Стопа книг занимала большую часть стола возле кровати, и Кристиан отодвинул их в сторону, чтобы освободить место для подноса.

— Где книга, которую я дал тебе вчера?

— Вам известно, что я не знаю латыни, — протянул лениво Блейд.

Кристиан выудил из кучи книг на столе одну и, перелистав, прочел:

— « Disce bonas artes, moneo, Romana inventus, Non tantum trepidos ut tueare reos; Quan populus iudexque qravis lectusque senatus, Tam dabit elequoiu victa puella mancs». Переведи.

— Иди ты к черту!

— Ты предпочитаешь пасти свиней?

Блейд опустил ногу и, встав на четвереньки, оскалился на своего тюремщика.

— Я не знаю латыни. И никогда не знал. Никогда!

— Твоя манера речи говорит об обратном. — Кристиан опустил глаза на страницу и перевел только что прочитанный им отрывок — «Овладевайте благородными искусствами, я советую вам, молодые патриции Рима, и не только для того, чтобы защищать дрожащих плебеев; женщина, как и плебеи, суровые судьи или избранный сенат, подчинится вам, покоренная вашим красноречием». Овидий, «Искусство любви».

— Вы пытаетесь сделать из меня джентри. Но я мошенник, взломщик, вор и разбойник, а не какой-нибудь там потерянный знатным вельможей сын.