Лабиринт теней

Уайли Джонатан

— Все?!

— Да, все. Ему довольно лишь один раз услышать мелодию, — последовал ответ.

Это заявление вызвало в таверне возмущенный шепот, но Ньюберри решительно пресек язвительные нападки. Он приблизился, оценивающе оглядел беспорядок и грязь на столе и обратился к старшему из незнакомцев.

— Ты согласен подвергнуть юношу испытанию? — поинтересовался он.

— А почему бы нет? — злобно бросил его старший брат. — Все, что угодно!

Внушительное сложение Ньюберри и его природная уравновешенность всегда помогали ему в зачатке гасить ссоры, пусть изредка, но вспыхивающие в его таверне. Он по праву гордился тем, что трапезы под крышей его заведения еще ни разу не были омрачены

кровопролитием, и вовсе не собирался позволить кому бы то ни было нарушить эту традицию. Повар был величайшим специалистом по примирению враждующих. Он прикинул, что пареньку на вид не меньше шестнадцати лет, но ум у него явно младенческий. Видимо, его родственник швыряется столь дикими утверждениями в надежде хоть как-то защитить несчастного от язвительных насмешек. Ньюберри надеялся, что темноволосый строптивец сам возьмет назад свои слова, чтобы не подвергать юношу заведомому унижению. Но тот, похоже, вовсе не собирался отступать. Повар искренне жалел паренька, прекрасно зная, что многие из посетителей его заведения далеко не милосердны, однако считал делом чести настоять на своем.

Он встал лицом к лицу с незнакомцем, всем видом своим заявляя, что и он отступать не намерен. Оба ступили на весьма зыбкую почву и прекрасно это понимали.

— Вы считаете меня лжецом?

В голосе незнакомца звучала плохо скрытая угроза, но руки его слегка дрожали.

— Вовсе нет, — ответил Ньюберри. — Однако хочет ли ваш братишка играть?

— Он всегда хочет играть…

— А сам он разве не может ответить? — перебил его повар.

Некоторое время оба молчали. Потом Ньюберри присел подле мальчика на корточки, так что лица их оказались вровень. Вблизи светлые глаза паренька казались еще более странными: бессмысленные, пустые — и одновременно пристально глядящие. Даже цвета они были необыкновенного — какие-то бледно-лиловые…

— Ты сыграешь нам на лютне? — спросил повар.

Юноша сосредоточился и долго думал, прежде чем ответить. Он перевел взгляд с Ньюберри на лютню, потом снова посмотрел на повара.

— Сыграешь. Да, — пробормотал он и даже не кивнул, а как-то странно дернул головой, словно мышцы шеи ему не вполне повиновались.

«Как же, сыграешь», — удрученно подумал Ньюберри. Он тяжело поднялся и взглянул сперва на темноволосого незнакомца, а потом на Хьюитта.

— Ну, так что он нам сыграет? Какую-нибудь старинную песню?

— Нет! Давай что-нибудь свеженькое! — выкрикнул кто-то. — Раз уж ему довольно один раз услышать…

Все одобрительно зашумели.

— Как насчет твоей новой песни, Хьюитт? — подзадоривал музыканта один из его товарищей. — Ну, той, над которой ты трудишься уже не первый месяц и все никак не позволишь нам тебе подыграть?

— Но… — неуверенно начал Хьюитт, глядя на Ньюберри и отчаянно жалея, что ввязался в спор. — Но она же вовсе не для лютни…

— Это не имеет значения, — решительно сказал темноволосый незнакомец. — Он сыграет на лютне все, что угодно.

— Однако…

— Играй, Хьюитт! Давно ты не угощал нас свежими шедеврами! — выкрикнул один из ныряльщиков.

Музыкант почувствовал себя загнанным в угол — спорить было бесполезно. С великой неохотой он направился к своему столику и, взяв в руки скрипку, принялся настраивать. Шепот в зале стих. Мальчик теперь был весь внимание — он пристально глядел на скрипку.

Хьюитт начал играть — смычок его, порхающий по струнам, извлекал томительно-печальные протяжные звуки. Это была грустная мелодия, рисовавшая в воображении слушателей туманные горные пейзажи. Музыкант с величайшей легкостью завладел вниманием слушателей.

Именно в этот момент в таверну вошли Магара и двое ее спутников. Зачарованные, они застыли в дверях, не

смея прерывать этого волшебства.

Хьюитт запел, и его бархатистый звучный голос слился со звуками скрипки. Он пел о двух влюбленных, разлученных злой судьбой, обманутых жестоким отцом девушки. Он пел о молодом герое, который, считая, что любимая его мертва, оставил родной дом и отплыл в неведомые далекие края. Музыка рисовала то туманные горы, то солнечные равнины. В звучании струн явственно слышался то цокот подков, то завывание ветра, овевавшего залитое слезами лицо путника…

Но вот темп мелодии резко переменился. Теперь это была настоящая драма — девушка узнала об отцовском предательстве и отъезде возлюбленного.

И вот она уже спешит вслед за ним, пытается догнать — но тщетно…

Тут Хьюитт запнулся на одном особенно трудном пассаже и на мгновение прервал игру.

— А-а, ч-черт! — вырвалось у него.

Он исполнил пассаж сначала, на сей раз вполне преуспев, и продолжил игру.

История заканчивалась трагически — девушка на полном скаку врывается в порт как раз в тот момент, когда корабль юноши выходит из гавани. И он даже не подозревает, что возлюбленная его разбивается насмерть — или падает с седла уже мертвой, потому что сердце ее навек разбито…

Но вот скрипка Хьюитта умолкла, и мгновение спустя по залу таверны пронесся шквал аплодисментов. Аудитория высоко оценила изумительную музыку. Но музыкант, казалось, остался недоволен — он снова взялся за смычок.

— Тут необходима кода, — сказал он и сыграл несколько нот основной темы.

Все снова притихли, увидев, что юноша взял лютню и бережно пристроил ее на коленях. Завороженные дивной музыкой, все уже успели позабыть об истинной цели представления. Кое-кто с любопытством глядел на старшего из незнакомцев — тот молча улыбался. У Ньюберри вид был самый что ни на есть разнесчастный — он всей душой желал прервать эту пытку и ничего уже не мог поделать.

А юноша тем временем заиграл — и царившее в таверне смущение постепенно сменилось благоговейным восторгом. Первые же ноты прозвучали словно эхо грустного напева, более того, совершенно непонятно было, как может лютня столь виртуозно подражать голосу скрипки. И слушатели словно сами очутились вдруг в туманных горах: многие кожей почувствовали зябкую влажность и поежились. То и дело они обменивались недоуменными взглядами.

Никто и не ожидал, что паренек запоет, но он запел. Голос его был выше, чем у Хьюитта, но удивительно звучен и чист. Никто не мог предположить ничего подобного, слушая его односложные и невнятные ответы. Вот темп музыки убыстрился — одни кристальные ноты висели в воздухе, а другие мерцали вокруг, словно крошечные блики света на стрекозиных крылышках. И одновременно звучали басовые струны — это конские подковы стучали о камни дороги, по которой скакала отважная девушка… Руки юноши, прежде столь неловкие, что и ложку не могли удержать, теперь стремительно порхали по ладам.

Он доиграл до того места, где ошибся Хьюитт, в точности повторил неверно сыгранный пассаж и остановился.

— А-а, ч-черт! — вполголоса пробормотал он, потом заиграл снова, на сей раз безупречно.

Многие из зачарованных слушателей помимо воли улыбнулись, но никто не издал ни единого звука.

Но вот история бедных влюбленных подошла к концу, однако юноша, в отличие от Хьюитта, не прервал игры, он вернулся к основной теме и блистательно сымпровизировал медленный и печальный эпилог. Это была та самая кода, о которой упомянул Хьюитт. На сей раз музыку не сопровождало пение, но воображение слушателей живо нарисовало корабль юноши, уплывающий в туманные морские дали, а на берегу — неподвижно распростертую девушку с навек остановившимся сердцем…