Кукольный домик
Шрифт:
— Вы умеете быть вежливыми? — поднял бровь Вольф и Гарри замер на месте, глядя на него.
— Я объясняю это всем и каждому, но тебе и Гертруде нужно, наверное, раскрыть один небольшой секрет, который раскроет часть моих карт, однако поможет нам общаться более открыто в будущем, — заявил Гарри, так и оставшись стоять на месте, пока на его просьбу не отреагируют.
— Было бы интересно послушать, — отозвалась Гертруда и уселась, глядя на гостя из-за стола. Было в этом что-то приятное, в таком маленьком унижении.
— Я не считаю, что я ниже вас, — заявил Гарри, —
— И как же называется эта болезнь? Заносчивость? — Гертруда не уставала язвить, глядя на то, каким Гарри сейчас выглядел жалким.
— Я не знаю этому названия. Наверное одна из фобий или компульсий, проявлений усвоенного в прошлом опыта, — совершенно серьёзно отозвался он. — Можно мне присесть? Пока мы тратим время, которое у меня пока есть, наших людей уводят всё дальше.
— Присаживайтесь, — махнул рукой Вольф. — Наших?
— Я пекусь за весь Аленой, — сев за стол, но по прежнему ничего не касаясь, сказал он. — Сказано, конечно, слишком пафосно, но у меня уже пальцев не хватит перечислить, скольким аэльям я за последнюю ханту помог. Людей уводят за веру в меня.
— Веру в демона, — напомнил Вольф. — Почему у меня есть основание не верить Раде, Труме и Кинуру, нашим доблестным правителям?
Гарри замялся. Понял, что попал в тупик? Он провёл рукой по лицу и если бы было чем, Гертруда подавилась бы, увидев лицо красноволосой Ради.
— Верить мне? — удивилась Радя и тряхнула копной волос, превращаясь в острые черты трумы. — Или быть может мне? — он ухмыльнулся, так, как делал это Трума, изящной и непринуждённо. — Лучше не верить никому, особенно… — Он вновь провёл по лицу, появилось суровое выражение холодных глаз Кинура: — Особенно мне.
Гертруда и Вольф застыли на месте. Кинур рассмеялся, напыщенно и важно, как он иногда делал, когда выигрывал в споре. Гертруда слышала такой смех лишь однажды и ей не понравилось. Сейчас она готова была сквозь землю провалиться.
Но Кинур исчез, и остался лишь Гарри.
— Я иллюзионист, а не демон, — пожал он плечами. — Живым существам свойственны ошибки.
— А как же бессмертие? — не унималась Гертруда.
— Демоны не бессмертны, — с раздражением в голосе напомнил Гарри.
— А ты бессмертен.
— Ага, — пожал он плечами. — Таким родился. Люди, время, — напомнил он, указывая на карманные часы. — Пергамент и чернила.
— Допустим ты не демон, хотя сценка, которую ты разыграл, ничего не показывает. Зачем тебе это всё? — кинул односложно Вольф вопрос, который Гертруда и так собиралась задать.
— Тринадцать аэльев уже мертво, ещё около сотни уведут в Эрлоэну. Вы хотите это исправить?
— Не манипулируй, — пригрозила Гертруда.
— Не прокатило, да? — вздохнул чародей. — Но попытаться стоило. Я напишу от имени графа де Баниса указ, опровергающий текущий.
Наступила тишина, которая очень не нравилась Гертруде. Она ожидала, что
— Ну давай, спроси про закон, про обязательства перед ним, про исполнение его, — подтолкнул её Гарри. — А я тебе расскажу про моральный выбор: загубить сотню жизней и смотреть, пока наша бюрократическая машина развернёт свою деятельность в оправдание собственных действий, либо нарушить закон, который у нас и так в зачаточном состоянии, и, возможно, ещё больше подточить авторитет. Ну не говоря уже про мои отношения с де Банисом.
— Гарри, закон на то и закон, что перед ним склоняются все. И пусть будет лучше плохой закон, чем полное беззаконие, — заметила Гертруда и посмотрела на мужа.
— Дай ему бумагу и чернила, — сообщил он в приказном тоне.
— Любимый, мы нарушим закон, станем соучастниками…
— Чего? Соучастниками чего? — возмутился Вольф. — Ты же видишь, что прямо сейчас княгиня допускает ошибку, разрешая этому происходить.
— Либо нами с тобой очень ловко манипулируют, дорогой, — заметила начинающая злиться от осознания сложности выбора Гертруда. — И в петле окажемся уже мы. За что?
Гарри, в образовавшейся тишине, вдруг стал говорить:
— По дороге бежит безумная лошадь и у дороги есть ответвление в сторону. По дороге идут пять человек, а в ответвлении всего один. Ты, Гертруда, можешь выйти и заслонить пятерых так, чтобы лошадь побежала в ответвление и затоптала только одного. Но нет, не отвечай мне, я уверен, что ты выберешь ничего не делать. И тут я признаю очередное своё поражение — моральней всего стоять и смотреть, как другие медленно разрезают плоть твоей родной страны, выворачивают её наизнанку. Дождаться, пока все вокруг начнут рыдать кровавыми слезами и лишь потом гордо заявить «Я же говорила!». Только вот ради чего? Что останется?
— Милый, — обратилась Гертруда к Вольфу. — Ты же видишь, что это тоже манипуляция?
— Он говорит про народ, про наш народ, который я так берёг от невзгод, — хмурился Вольф и журналистка поняла, что проиграла эту игру. — Но решение за тобой, я всегда с тобой советовался, и сейчас посоветуюсь. Что нам делать?
Или всё же не проиграла?
Гертруда возликовала, улыбаясь, и тут же сделалась серьёзной, а после грустной.
— Если ты не демон и можно это доказать, то всего лишь нужно дождаться, когда суд это признает и накажет графа Кинура де Баниса по всей строгости существующего закона.
— Ты себя слышишь? — хохотнул Гарри. Смешок был скорее проявлением истерики. — По всей строгости закона — это значит никак. Гертруда, — обратился он напрямую к женщине. — Среди тех, кого ведут в Анатор, семь аэльев, приговорённых к смерти. Очень хороший парень, который разводит цветы у себя на участке, девушка влюблённая в кого-то с этого поместья, сам этот кто-то, семейная пара низушек и двое детей: два годика и полгода. И да, блять, это тоже манипуляция! Потому что я их знаю, а ты нет. И что теперь? Для меня выбор очевиден. Закон, который наказывает невинных и поощряет виновных — не работает. А раз не работает, то нахер оно надо.