Кукольный домик
Шрифт:
— Тушите! — крикнул я. — Живо!
Низушка и женщины переглянулись, схватились за вёдра. Камилла уставилась на меня полными ненависти глазами, готовая кинуться и вцепиться в меня, перегрызть мне глотку.
— Падай на колени и молись как последний раз в жизни, — приказал я не только ей, но всем, кто меня слышал. — И, возможно, в этом мире будет на одного мертвеца меньше.
Вода зашипела, потекла по обожжённой коже мёртвого тела, а я уже провалился.
Мотыльками ко мне слетались молитвы, неся крохи силы. Они питали меня, проходили через меня, я их вдыхал и поглощал, они переполняли
На зов откликнулись: что-то тёмное и мрачное, что-то гадкое и слизкое и что-то серое, но с угольком жизни внутри. Я стал говорить с серым полотном увядающей души, и оно меня понимало, делая шаг навстречу. Оно было слабым, говорить с ним было просто, слить с телом ещё проще.
Светлячки молитв потекли через меня в тело Кима, в его душу, связывались и расплывались, воссоединяясь с умершим. Как когда-то совсем недавно воскрес Фернандо, возвращённый своей богиней, так и я пытался воскресить этого маленького чемпиона.
Моё тело закашлялось, сплюнуло кровью под ноги. Меня подхватили под руки, подставили могучие плечи, а я продолжал.
Люди, полуэльфы и низушки молились, поток тёк и тёк сильнее, чем когда либо. Я чувствовал двухголосие сдвоенного кольца, но ничего не происходило. Я не был уверен, что так и надо. Мне казалось, Ким должен был вздохнуть, втянуть в себя воздух, стать румяным, крикнуть «мама, я жив, а ты боялась!», вскочить с дровницы и крепко её обнять. Её и стоящего за моей спиной отца.
Однако я открыл глаза, а Ким так и лежал бездыханный.
Ковыляя, я подошёл к нему, положил руки на грудь и надавил. Резко, крепко. Раз, второй, третий, а после поднёс ухо к его бледным губам. Тонкое сипение раздалось мне в ухо, едва уловимое. Прощупал запястье — пульс был.
— Он жив, — огласил я приговор хриплым шёпотом и уселся у дровницы, закашливаясь.
Молитвы всё летели в мою сторону, их становилось больше, силы постепенно восстанавливались, но в голове ещё гудело, в глазах мутилось, а к горлу подкатывал ком.
Камилла плакала, стоя на коленях и не в силах подойти к ребёнку. Из толпы вышла Софья, принялась командовать. Двое здоровых мужиков, среди которых я узнал Ганса, аккуратно сняли мальчика, положили на появившиеся вдруг носилки и понесли куда-то в сторону.
Двое других мёртвых тел так и осталось лежать на дровнице, но больше никто не плакал.
— Как мне тебя благодарить? — заливалась Камилла, на коленях подползая ко мне с какими-то не очень здоровыми намерениями: целовать руки, обмазывать меня слезами?
— Стань моим апостолом, — обронил я, не долго думая. — Неси моё слово, помогай моим именем, позволь мне творить твоими руками.
Она успокоилась, лишь широко глядя мне в глаза. Надо мной замерла небольшая толпа, слушая мои слова.
— Да, я позволяю, я клянусь! — принялась она снова рыдать.
Я протянул ей руку, она подставила ладонь и туда упал деревянный кубик без граней. Простой кубик, но с такой сложной историей.
— Мрака —
Гарри метался по
Как же императору Мрака хотелось бы, чтобы вот прямо сейчас заработало бы заклинание, не оставляя Гарри ни единого шанса, но так не получалось. Впрочем даже восстановившись у него не окажется шанса, нужно лишь подождать.
— Гарри —
Два дня прошло с тех пор. Я лежал и смотрел в потолок. Руки мои больше не дрожали, интенсивные молитвы восстанавливали лучше, чем пребывание близ источника, но и источник помогал.
Я лежал и общался со своей паствой. Овцами они больше не были, пересказывая из уст в уста мои наставления, приукрашивая их и дополняя. Их количество всё же уменьшилось, но лишь ненадолго. Вера в меня набирала силу, словно снежный ком. За два дня мало что поменялось, но голосов стало немногим больше, чем раньше. Что ж, это определённо что-то значило.
Вчера я снова слышал Кима и тот клялся мне, что станет рыцарем, но не рыцарем Беллатора, а рыцарем Гарри. Слышал я и Камиллу, которая уже готовилась отправиться к самому Анитуэну, побывать везде и даже за пределами Аленоя, неся слово моё о том, что не нужно быть идиотами, и мой же символ — кубик с пустыми гранями, символ выбора без выбора, абсолютного предопределения всего.
Кольцо перестало жечь палец, мысли очистились окончательно. Чувствовал ли я вину за двенадцать умерших? К своему сожалению вину я чувствовал ровно до похорон и воскрешения Кима, а дальше было пусто. Почему же я лежал два дня? Эти два дня мне нужны были даже не для восстановления магических сил. Я разбирался с собственным уродством.
Каким же нужно быть уродом, чтоб читать мораль умирающему алхимику? Зачем было так поступать? Специально мучить человека, наслаждаться его страданиями. И те двенадцать. Они стёрлись из моей памяти так же быстро, как туда когда-то вписались.
— Тряпка! — бросила Марьяна, едва успев отворить дверь и заулыбалась.
— Чего весёлого?
— Великого Гарри отделали. Отымели во все дыры. Только знать бы ещё, что произошло.
Она уселась на край кровати, задирая юбку и оголяя ноги.
— На, смотри. Тебе же нравятся ноги.
Я сел, глядя на неё снизу вверх.
— По сути ничего не произошло. Ты как себя чувствуешь?
— Свою заботу засунь себе в жопу и сургучом залепи, чтоб не вываливалась больше, — скривилась Марьяна и стрельнула в мою сторону глазками. — Ничего такого не хочешь?
Я покачал головой, вспоминая предыдущий раз.
— Скорострел, ещё и с медленной перезарядкой?
— Тебе ж вроде тогда понравилось, — пожал я плечами.
Марьяна смутилась, на веснушчатом лице появился румянец. Она встала, махнула рукой и ушла прочь, хлопнув дверью. Её седьмой отдел был в таком же плохом состоянии, как и тогда, когда я её забрал в крепость — ничего не поменялось.