Кукла на цепи
Шрифт:
Герта приняла это к сведению, ничем не выразив своих чувств. А Труди продолжала:
– Майор Шерман – мой друг.
– Я знаю, – улыбнулась Мэгги.
– А ты моя подружка, Мэгги?
– Конечно, Труди.
– У меня очень много подружек, – Труди была в восторге. – Хочешь их увидеть? – она чуть ли не потащила Мэгги к выходу и показала рукой. Показывала на север, так что речь могла идти только о женщинах, работавших на другом конце поля. – Смотри. Вот они.
– Наверно, они очень милые, – любезно заметила Мэгги. Какой-то любитель открыток придвинулся ко мне, давая понять, что не мешало бы уступить ему место у вертушки. Не знаю, какой взгляд я ему послал, наверняка достаточно решительный, потому что удалился он весьма поспешно.
– Да,
– Конечно, но…
– Они такие хорошие, – тон Труди стал умоляющим. – Такие веселые. И так хорошо играют. Если мы им понравимся, может, они станцуют для нас танец сена.
– Танец сена?
– Да, Мэгги. Танец сена. Я тебя очень прошу. Вы все мои подружки. Пойдем со мной. Ты ведь сделаешь это для меня, а, Мэгги?
– Ну, хорошо, – Мэгги произнесла это с улыбкой, но без энтузиазма. – Только для тебя. Но я не смогу оставаться долго.
– Я тебя люблю, Мэгги! – Труди сжала ей руку. – Я тебя очень люблю!
Они ушли. Некоторое время я выжидал, потом выглянул из магазина. Они уже миновали здание, за которым Мэгги должна была, по моей просьбе, наблюдать, и шли через луг. От работавших женщин их отделяло по меньшей мере шестьсот ярдов, а те укладывали первую копну сена близ чего-то, в чем даже с такого расстояния можно было признать старую и ветхую ригу. До меня, доносился щебет, который могла издавать только Труди, она снова, по обыкновению, проказничала, как овечка весной.
Труди, наверно, не умела ходить спокойно, только вприпрыжку.
Я последовал за ними, но без всяких прыжков. По краю поля тянулась живая изгородь, прячась за которой можно было держаться в тридцати-сорока ярдах от них. Думаю, мой способ передвижения выглядел не менее странным, чем тот, каким пользовалась Труди: высота изгороди не достигала и пяти футов, так что большую часть тех шестисот ярдов я ковылял скрючившись, совсем как семидесятилетний старец, мучающийся прострелом. Неторопливо достигли они старой риги и устроились под западной ее стеной, прячась в тени от все более распалявшегося солнца. Когда рига оказалась между мной и ними, а также убиравшими сено женщинами, я бегом пересек оставшееся пространство и через боковую дверку проник внутрь.
Первое впечатление не обмануло. Это строение насчитывало самое меньшее – сто лет и было ужасно дряхлым. Пол кое-где провалился, деревянные стены выщерблены чуть ли не всюду, где только возможно, доски, разделенные щелями для воздуха, перекосились, и щели превратились и дыры, сквозь которые можно было просунуть голову.
Почти под крышей риги был деревянный ярус, настил которого грозил рухнуть в любую секунду – настолько он прогнил, растрескался и был источен короедом. Вообще-то даже английскому посреднику в торговле недвижимостью нелегко было бы сбыть это строение, ссылаясь на его античность. Сомнительно, чтобы настил мог выдержать тяжесть мыши средней величины, не то что мою, но, во-первых, нынешний мой наблюдательный пункт мало соответствовал даже минимальным требованиям, а во-вторых, мне вовсе не улыбалось выглядывать через одну из щелей затем, чтобы убедиться, что в двух дюймах от меня кто-то заглядывает внутрь через соседнюю. Так что я ступил, пусть и неохотно, на ведшие наверх расшатанные деревянные ступеньки.
Восточная часть этой, с позволения сказать, антресоли была до половины заполнена прошлогодним сеном, а пол ее оказался именно таким опасным, каким выглядел, но я ступал осторожно и без приключений добрался до западной стены, которая предлагала еще больший выбор щелей, чем внизу. Одна из них – шестифутовой ширины – обеспечивала идеальную видимость и вполне меня устроила. Прямо подо мной виднелись головы Мэгги, Труди и Герты, а чуть поодаль – несколько женщин быстро и ловко
Прошло с полчаса. Женщины работали непрерывно, а троица, сидящая подо мной, лишь изредка обменивалась репликами – в такой теплый и тихий день всякий разговор кажется излишним. Блаженную тишину почти не нарушали ни шелест сена, ни отдаленное жужжание… Поколебавшись, я решился на сигарету: достал из кармана пачку и спички, положил пиджак на пол, сверху – пистолет с глушителем и закурил, следя, чтобы дым не выползал в щели между досками.
Некоторое время спустя Герта взглянула на свои наручные часы размером примерно с кухонный будильник и что-то сказала Труди, та встала и дала Мэгги руку, чтобы помочь подняться. Вдвоем они направились к работавшим женщинам, вероятно, чтобы уговорить их сделать перерыв на завтрак. Герта тем временем расстелила на земле яркую салфетку, достала чашки и развернула еду.
Голос за моей спиной произнес:
– Не пытайтесь хвататься за пистолет. Вы умрете прежде, чем его коснетесь.
Я верил этому голосу. И не пытался даже взглянуть на пистолет.
– Повернитесь. Только помедленней.
Я повернулся так медленно, как только мог. Уж такой это был голос.
– Три шага от пистолета. Влево.
Никого не было видно, но слышно прекрасно. Я сделал три шага. Влево.
Сено у противоположной стены зашевелилось и из него вынырнули две фигуры: преподобный Таддеуш Гудбоди и Марсель, тот самый, уже подобный денди, которого я вчера избил и засадил в сейф в «Новом Бали». В руках у Гудбоди не было оружия, впрочем, оно ему и не требовалось – пушка, которую сжимал Марсель, была размерами в два обычных пистолета, и, судя по блеску в его узких черных немигающих глазах, он настойчиво искал хотя бы тени ослушания, чтобы ею воспользоваться. Не добавило мне оптимизма и то, что на ствол этого огнестрельного чудовища навинчен глушитель, делавший для них безразличным, сколько раз в меня стрелять, все равно никто ничего не услышит.
– Тут дьявольски душно, – пожаловался Гудбоди. – И щекотно, – он улыбнулся улыбкой, из-за которой малые дети, верно, потянулись бы к нему ручонками. – Надо сказать, дорогой майор, профессия приводит вас в самые неожиданные места.
– Профессия?
– Если мне не изменяет память, когда мы виделись в последний раз, вы выдавали себя за шофера такси.
– Ах, это… Держу пари, что несмотря на все вы не заявили на меня в полицию.
– Раздумал, – великодушно признал Гудбоди. Он подошел к месту, где лежал мой пистолет, поднял его и с отвращением сунул в сено. – Примитивное, неприятное оружие.
– В сущности, да, – согласился я. – В свои убийства вы предпочитаете вносить элемент утонченности.
– Что я и намерен вскоре продемонстрировать.
Гудбоди даже не давал себе труда понизить голос, в чем, правда, и не было нужды, потому что женщины из Хейлера как раз уселись за свой утренний кофе и даже с набитыми ртами ухитрялись говорить все разом. Гудбоди вытащил из сена брезентовый мешок и достал из него веревку.
– Будь внимателен, мой дорогой Марсель. Если господни Шерман сделает малейшее движение, хотя бы с виду безобидное, стреляй. Но не так, чтобы убить. В бедро.