Крюшон соло
Шрифт:
– А как вы пытаетесь отговорить этого громилу?
– спросил аббат.
– Мы взываем к его чести и нравственному чувству вкупе с разумом и прогностическим мышлением,- отвечал Пфлюген.
– А потом...
– ...а потом ведем его на задний двор, чтобы он выместил свою злость на безобидных кирпичиках или досочках,- сообщил Тапкин.
– Мы говорим: представь, что это аббат Крюшон и сделай ему, что хочешь, любезный вышибала Синь Синь.
– Мы надеялись, что он, наконец разрядится и откажется от кощунственного и пагубного намерения. Но, увы, - скривился Пфлюген,- этот молодчик
– И знаете что, аббат? Если раньше,- сказал Тапкин,- этот амбал прошибал ударом ноги два слоя досок, то теперь три, а то и четыре.
– А ударом кулака он в труху разносит стопку в семь кирпичей,- дополнил барон.
– Да еще орет как бугай!
– Аббат,- хором закончили двое послов,- мы отчаялись остановить этого потрошителя! Вам надо бежать, аббат! Немедленно!
Крюшон переводил взгляд с одного на другого и, наконец: сказал:
– Как это по-христиански, друзья мои... Знаете - моя душа сейчас пела от радости, что вы, мои дражайшие чада, так прониклись евангельским человеколюбием... Благодарю, что вы вовремя известили меня - я сегодня же доложу обо всем императору. Что же до вашей епитимьи, то, раз вы так с ней свыклись, ее надлежит соблюдать еще месяц. О, не благодарите меня, дети мои!
– остановил Крюшон Тапкина, раскрывшего рот, чтобы что-то возразить.
– Я только исполняю свой долг пастыря печься о своем стаде.
Тапкин и Пфлюген переглянулись и закусили губы.
Однако, увы,- вечерняя разборка с императором ничего не дала аббату. Во-первых, Синь Синь все отрицал:
– Он меня сам уговаривал, чтобы я пнул, а мне и досок хватает,- знай отпирался вышибала на все расспросы и показания.
А во-вторых, среди допроса императрица вспорхнула, как в мае мотылек, и со звонким смехом убежала в будуар. А вскоре к трону вышел Ахмед, положил руку на плечо Синь Синя и громко произнес:
– Макрай.
После этого он увел водовоза из залы, а император сказал:
– Ну, мужики, вы сами теперь видите - вздор все это. Успокойтесь, аббат, нам твои яйца во как дороги - как свои. Ты как был у нас первый иезуит, так и всегда будешь. Хочешь, я тебе один адресок дам?
– Дом Гу Жуя, направо,- рассеянно отвечал аббат.
– Я помню, ваше величество... Ах, святой граф Артуа!..
– Ну, граф Артуа! Он-то святой,- согласился император, а Тапкин и Пфлюген переглянулись с гнусной ухмылкой.
В этот вечер, возвращаясь на рикше из дворца - а рикша, как всегда, был вылитый лорд Тапкин - аббат сурово отверг легкомысленное предложение де Перастини.
– А ну-ка, испытаем,- сказал де Перастини,- а сумеет ли этот рикша одолеть вон тот склон!
Аббат просто вспылил:
– Стыдитесь, сын мой! Рикша - человек, как и вы, разве можно так издеваться?!.
Итальянец совершенно растерялся:
– Но я, право... вы сами... э... прошу прощения... э...
– Ничего не "э",- возразил аббат и, подавая пример любви к ближнему, вылез из шарабана.
– Знаете что, голубчик,- сказал он,- я, пожалуй, прогуляюсь пешком - это очень полезно. А вы можете езжать куда хотите.
Пристыженный де Перастини тоже слез с коляски и пошел рядом с аббатом.
– Ах, отче, вы не так меня
– А почему бы нам не отпустить этого доброго человека?
– спросил аббат неизвестно кого.
– Голубчик,- обратился он к рикше, похожему на Тапкина,езжай куда хочешь к себе домой, мы с моим знакомым доберемся пешком.
Радостно ощерив крупные зубы, рикша выпустил оглобли и бросил их на землю. Не говоря ни слова он побежал прочь, оставив шарабанку прямо на улице.
– Де Перастини,- задумчиво сказал аббат,- а вам не приходилось слышать, что среди рикш есть тот, который во всем подражает внешностью мне?
С этими словами аббат впрягся в коляску и, коротко заржав - как-то совсем по-некитайски,- ринулся прочь мимо остолбеневшего де Перастини. Итальянец попытался было припустить вдогонку, но куда! Ведь аббату Крюшону , как и графу Артуа, пребывание в роли рикши всегда сообщало необыкновенный прилив сил и ощущение божественного всемогущества и блаженства. Доковыляв до дому аббата, де Перастини обнаружил брошенную у крыльца шарабанку и крепко запертые двери. Стонов в этот раз ниоткуда не неслось. Тут де Перастини вспомнил, что он, как-никак, член цеха живодеров и в голове новоиспеченного шкурника созрел один план...
Той же ночью в самый глухой час послы Тапкин и Пфлюген обрабатывали ошалевшего от будуарного макрайства водовоза Синь Синя.
– Ну, мужик,- убеждал Тапкин,- ты видишь теперь?
– этот иезуит до тебя точно докопается!
– Ты что, не понял?
– втолковывал в лад британцу барон Пфлюген.
– Мы говорили - он императора на тебя натравит, и пожалуйста!
– Ты думаешь, ты случайно к императрице в будуар угодил?
– долдонил Тапкин.
– Это аббат подстроил, можешь не сомневаться!
– Ага,- подтвердил Пфлюген,- смотри, ты после первого-то раза еле на ногах держишься, а что дальше будет? А тебе еще воду возить днем да пьянчуг вечером вышибать из кабака!
– Этот иезуит - он тебя насмерть укатает! У них с государыней все сговорено!
Водовозу было так плохо, что он был уже на все готов. Он взвыл:
– Ну, говорите, что делать, мужики! Я на все согласен!
Тапк и Пфлю торжествующе переглянулись.
– К аббату иди, заберись к нему в окошко - ну и - поговори как мужчина с мужчиной,- выдал наставление Тапкин.
– Точно, точно, а если что, не бойся - мы рядом будем, подмогнем! откликнулся барон.
Тем временем аббат, терзаемый тревожными предчувствиями, ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Какие-то приглушенные возгласы на улице привлекли его внимание. Аббат прислушался:
– ...бац!.. бац!.. И по башке кастетом!..
– А как взобраться-то?
– Лестницу надо!..
Аббат тихонько отворил окно и осторожно выглянул. Ему показалось, что какие-то три тени мелькнули внизу и скрылись с другой стороны дома. Ужас обуял Крюшона. Не чуя под собой ног он метнулся к двери, открыл ее - и вдруг - у него едва не остановилось сердце: в дверях кто-то клацнул зубами у самого его носа. В тусклом свете луны аббату показалось, что перед ним вставший на задние лапы крокодил.