Крысолов
Шрифт:
— Ну, что же: швейцарцу позволительно путать, — язвила Ольга, — какая ему разница — Валерий Суриков или Василий Суриков…
— Он разве перепутал? — изумился Булен. — Каналья. Почему ты мне раньше не сказала? Не только выдает репродукции за подлинники, но еще имена… Хотя… Ты точно помнишь, что Василий? По-моему, Валерий Суриков звучит лучше, чем Василий… Ну, хорошо. Но в них не так просто разобраться: Мане или Моне, Суриков или Серов… Вот если бы ты меня спросила, почему парабеллум образца 1914 года выходил с лишним зарядом — я бы ответил.
— Почему?
— Ну, как же: чтобы, по привычке расстреляв семь, — иметь один для себя. Незаменимая вещь для честного офицера. Кстати, тебе подарить такой, Илюша? Милый подарок, нет?
Да, свойство жизни — старые друзья могут говорить о скучном, — но слишком давно не виделись — и слушаешь. Булен выдаст тайны геликоптера («Ты знаешь, сколько висел в воздухе Асканио?
Сколько раз они съездят втроем в горы? Булен будет тыкать Илье почтовой карточкой Алконостова («Он Оленьку в Америке не забывает! — приходится кричать, потому что мотор авто брюжжит из-за резкого подъема. — Смотри что написал: Завистливо глядит Юнгфрау — На Хельгу — лучшую из фрау»), Ольга, идя вверх, к глетчеру, — они еще не показали его Илье — повернется (все лицо в солнце золотое) — и будет щуриться (от солнца, не от насмешки): «А у тебя хватает времени на поэтические упражнения?» — «Что ты, — он улыбнется херувимом, — мне хватает того же Алконостова или, например, Жоржа Иванова. Я многое помню из него…» — Она поведет рукой — ну, прочти…
Поговорим с тобой про что-нибудь Незначащее, пустое, Такое, этакое, простое, С условием одним: не позабудь.«Это из какого сборника? Из последнего?» — «Из последнего, да». — «И?..»
Поговорим с тобой про что-нибудь Обычное, хоть как в газете, Какая тема будет на примете? С условием, как прежде: не забудь.«Мило». — «Еще не все».
Не трудно говорить про что-нибудь Пустячное, несложное, какое Легко таить, как в сердце — дорогое, Одно условие исполнив, что ни будь.«Но эта его склонность к прозаизмам…» — из-под ее сапожка рыжей кожи вышуршит камень.
Мы слов с тобою не растратим зря: Конечно, именно, пожалуй — Составят все богатство словаря, Все ли? Да все, пожалуй.«Знаешь, как это называется? Этот прием? Тавтологическая рифма. Мне растолковал это Ромушка Якобсон. А Жорж Иванов такое любит. Ты, правда, вылечился от туберкулеза?» — «Еще четыре строчки».
Так лучше помолчим про что-нибудь, Про то, что никогда не скажем, А лишь подумаем и даже Посмотрим, да, посмотрим как-нибудь.Когда ехали обратно, Булен, одной рукой вихляя руль, другой — указывая то шпиц колокольни, то детские башенки шато на взгорье, зарокотал про любимое: сталинские аресты летом 1941-го, расстрелы осенью 1942-го, сжиганье архивов в оставляемых красными городах, пачки денег, вывалившихся из сумок бегущих кассиров, — им приказано было выдать жалованье, но, едва приехав, они развернули машину обратно (о, сталинская дисциплина, о, сталинский порядок!) — какие деньги, когда голову оторвут. Так, например, обстояло в Калуге (со слов очевидца — Булен знал от Болдырева, часто наезжавшего в занятую немцами Россию). А архивы московских кладбищ? Их-то зачем жгли в октябре 1941-го? Разве там отмечались жертвы расстрелов? Булен кипел, Булен кашлял. Расгоготался вдруг счастливо, повернувшись
Булен жестикулировал, кричал («…когда его расстреляли, вспомнил ли он свою бедную швейцарскую маму, которая уговаривала его не водить дружбу с коммунистами?!.»), проныривал по краю, чтоб обогнать тихонь («…а вспомнил ли он тот день, когда столкнулся с плешивым человечком здесь, в этих местах?!.»), пел («…Скажи мне, кудесник, любимец богов!..») и опять кричал («…а как спас его от пули? Наверное, раскаялся, а?..»); Ольга взяла Илью за руку: «Ты не думай, что я такая дура — поверила тебе, что Жорж Иванов написал эти стихи…» — «Разве плохие?» — спросил он шепотом, полуобернувшись к ней, вот, волосы ее пахнут травой, по которой они только что шли, и пахнут льдом, у которого они только что были, и даже — совсем смешно — его одеколоном, которым он натирал виски, чтобы не случилось головокружения. «Нет. Просто я хочу сказать тебе, что я не дура…» — «…и когда-нибудь красные вспомнят Блюхера — своего первого орденоносца, которого они сожрали…»
Она могла так сказать потому, что они все же добрались до глетчера. Булена из-за этого разобрало — все равно как хочется съесть дрянь иногда после изысканного обеда. (Или у него вообще такое свойство? — при избыточном весе трудно долго парить в высоте?)
Нет, их не хватило на глетчер, который интерлакенцы зовут Синим Хвостом (он тянется почти на тридцать километров в ущельях, вываливаясь много ниже уровня снега, мордой тычась прямо в ликующие под солнцем сады), — Булен счел, что туда дорога неудобна, да и вид, как ни странно, не захватывает. А вот их, домашний, всего семь километров, глетчер они увидели, увидели в ледяном искренье. Глетчеры всегда поют синим светом — такой свет идет изнутри. Разумеется, люди науки объяснят это законами спектра, свойствами фирны, т. е. зернистого снега, из которого преобразуется кристаллический глетчерный лед, — и при плюс пятнадцати не тает и на плюс двадцати лежит как ни в чем не бывало. Но местные жители истолкуют синий свет по-своему: это свет неисполненных желаний, некоторые прибавят, что это свет пургаториума — чистилища. «Но мы ведь не верим в чистилище, нет?» — хохотнул Булен, смахивая брильянтовую слезу («солнце бесстыдно слепит!»), и сказал, что забежит в местный отельчик, где для забывчивых дают бесплатно бинокли и даже фотоаппарат (чай с вальсирующими по горячему кругу питья цветками лаванды можно испробовать на обратном пути, а плэд? плэд прихватить?).
Так они с Ольгой дошли вдвоем до края ледовины. Там не было опасно — ледниковые ворота (а проще — вылом, из которого свистя вырывается таящаяся в пустотах вода) были ниже, да и сейчас помалкивали, к неудовольствию Ааре («Мы переехали через нее по подвесному мосту, там еще Феденька предложил утопить все правительство Москвы»). Илья, разумеется, навьючен — Ольгин зонтик, бутыль воды — она шагает, опережая, — из-за подъема он видит сначала ее рыжие сапожки, а после — как призывает рукой и поправляет шляпу с неудобными полями. Он почти отстает, ей — легко, незаметно, чтоб сбила дыханье (грудь упрятана в сером жакете), — ее голос становится звонче — горный воздух, что ли? а может, это от звона в ушах? — о такой ерунде можно думать, поскальзываясь, сдирая пальцы, спасая голову одеколоном, но Илья не говорит, разумеется, скоро ли? почти сердится только на зонтик — зачем?
— Вот… — она показывает на явившуюся после темного лба камня синюю льдину, Илье льдина кажется черной (нет, это из-за отуманивания в глазах — сейчас кончится).
— Местные острословы, авторы грошовых путеводителей с пятнадцатью лучшими маршрутами, — продолжит экскурсию Ольга, — не устают сравнивать глетчерный лед с кристаллами хрусталя. Но ты тронь его — в самом деле, удивительно гладкий и вдруг — лезвие острого края! Смотри!..
Она приложит ладони (стянув, скомкав кружевные митенки) ко льду — нет, не холодно, но и лед, конечно, не тает — никаких контуров, — приложи и ты — Илья послушается.