Крысолов
Шрифт:
Ночевка в странноприимном доме монастыря святого Бернара — «Послушай, — будет шептать Ольга, разметав волосы на подушке (нет, монахам ее локоны — не соблазн — им достаточно козьего сыра), — послушай, что я подумала. Вот как много, ну прости меня, что я о такой ерунде, — как много все мы говорили про лучшее общество, свободу, какую-то справедливость, какой-то поиск путей, а там, — она махнула рукой в оконную темноту, — кричали и трещали про новую эру. Но как смешно это, когда видишь этот монастырь, который из грубых камней сложен без математики, без прогресса, без фотографий успешной стройки, который стоит сколько веков? ты посмотрел? Много, да, много. И много веков тут так мало говорят и не знают слов: программа, общество, прогресс, поиск путей, — и много веков делают простое дело: приходят итальянские бедняки — им придумывают работу и дают плошки с едой, приезжают сытые англичане (когда теперь приедут?) — им дают отдельные комнатки и грелку в кровать, приезжает непонятный толстяк с сигарой во рту (она посмотрела на Булена почти нежно), и — ты заметил? — на столик ставится пепельница — я видела: в других комнатах нет. Но главное — и об этом для русских детей писал Лев Николаич, — а мы теперь это видим — в зиму, в метель выходят искать заблудившихся. Добрые монахи, добрые псы».
Повернется
«Я слышал, — стряхнет пепел Булен, — что в Москве вывели новую породу: скрестили сенбернара с овчаркой — внешне добродушный сенбернар, — а злющий, как овчарка, — я даже видел фотографию. Все как у сенбернара — а глаза сатанинские. И знаешь, как назвали? Московская сторожевая…» — «Это на них похоже».
Разумеется, не самое приятное — идя вверх, все равно падать вниз из-за таких разговоров. Ты подходишь к хладно-синему языку глетчера (так именуют здешние ледники), который вытянут до тихих садов, живых изгородей, до пастбищ, прижимаешь ладони к снеговой корке, которая протаивает сотнями золотых капель на солнце, и вдруг вспоминаешь, как будущий крысиный король первый — укушенный блохой бешенства Ульянов — ненавидел эту Швейцарию — «Швейцаиа — отватительна бужуазна! Эти гупенькие швейцацы поседними сдеают еволюцию!»
Ну, конечно, — швейцарское гостеприимство он грыз с наслаждением: чистые тарелки, чистые постели, чистые домики… «Я всегда удивлялась, — Ольга помахала рукой монаху, который нес корзину, наполненную камнями для починки дороги, — я всегда удивлялась, как хватало у его мышильды бесстыдства говорить, что в Швейцарии трудно будет устроить революцию. Коли эти люди счастливы — и совсем не хотят революции, так оставьте их в покое! Конечно, если ваша цель в самом деле — счастье людское…»
Она говорила еще, еще — Булен шел чуть впереди, вдруг обернулся со смехом: «Ты меня намедни убеждала: к чему болтовня про все подобное. И вот… Кажется, на тебя дурно влияет наш болгарин…». Ольга бросила в него мелкий камушек: мимо. От второго спрятался за карликовым дубом: он гладил его по коре и сожалел, что в здешних горах не растет земляничник — тот, что любит крымские горы.
«…сколько раз вы ездили в Крым? Я опять забыл. Гаспра? Гурзуф? Ну, разумеется. В Ялте твоя мама всегда вытрясала кошелек твоего отца. А земляничника здесь нет…»
Но зато здесь, когда уходит снег, сами собой — не так, как у нас по клумбам — растут нарциссы. Их ходят собирать толпами. Перед войной было, во всяком случае, так. Теперь больше рассказов про это. Но, например, патер Шабонэ собирает. Он как-то принес Ольге две корзины: оставил на ступенях у входа. Булен, выйдя на полуденный моцион до книжной лавчонки (мало ли какая неожиданная весть обнаружится в газетах всяких наречий), вернулся сразу же с корзинами. «У тебя появился, — сказал он с гордостью, — тайный поклонник». Нет, не тайный. Вслед за Буленом брякнула колотушка (можно было бы установить электрический звонок, но владелец коттеджа полагал, что с колотушкой романтичнее), и они встретили Шабонэ. «Простите, — сказал он, шепча, — я вернулся объяснить, что эти цветы собрал я. Мне же все равно некому их отдать. Вот, если хотите. Я вернулся, потому что подумал, что особенность профессии вашего мужа заставит предполагать нехорошее… Бомбу, например. А это просто цветы…»
Но нарциссы Ольга вспоминала не из-за чудака Шабонэ. (Кстати, теперь ты видишь, какой ты конспиратор?) В апреле 1943-го к ним приедет Илья — она смогла уговорить его в почти нежных письмах. И они отправятся в горы — «А что еще делать?» (она смеялась, как дурочка) — собирать цветы.
Она (женская память — так именовал это Булен — и Ольга злилась) запомнит желтые из-за нарциссов склоны, и как Илья поскользнется на влажной от росы траве, уронит ее зонтик (солнце такое, что можно ожечь лицо) — нет, в пропасть не упадет — это ей станет вдруг на минуту дурно (или притворство?) на краю самого захватывающего обрыва — Булен умиротворится ниже их шагов на пятьдесят, на раскладном стульчике, — а она на правах старожилки подарит Илье лучший вид на Интерлакен — «Смотри, вот и наш дом». — «Неужели ты видишь?» — Как легко его всегда было облапошить — «Ну, конечно, ну слева. А ты разве нет?» — «Стараюсь». — «А внизу: видишь корову?» — «Корову?» — «Ну да. Вот и колоколец у нее на шее. И надпись: Mein lieben Iljuscha, du hast dich nicht ver"andert…» [9] Будет хорошо смеяться.
9
Мой дорогой Илюша, ты не изменился (нем.).
А Булен что запомнит? Разумеется: свои вечера у камина. Нет, потчевать Илью обществом говорунов Федор счел неразумным. Он понимал, что специалист по мухам и божьим коровкам далек от политических манифестов и идей корпоративного государства, а, впрочем, и любого другого государства. А вот как ему «Черные глаза» (местное винцо)? Или бутыль с язвенного цвета этикеткой «Das Getr"ank von G"ottern» («Напиток богов»)? Средство для Begeisterung (воодушевления)? — засмеется Илья. Пожалуй.
После такого средства все же оседлаешь даже некормленого конька. «Каковы настроения… в вашем… Берлине?» (Булен всегда удивлялся, как «Das Getr"ank von G"ottern» задерживает движения языка) — «Мы больше в пригороде». (Илья — виновато) — «Но все-таки?» (качнется вперед) — «Ничего нового — микроэволюция дрозофил» — Булен прихрюкнул — «Мухи-хи-хи, — Булен весело поерзал в кресле. — Ну а двуногие мухи что? Все-таки даже в вашем лесу, где вы глядите в микроскопы, нельзя же совсем делать вид, что ничего не происходит?» — «Правда… (слушай, а приятный твой дасгетранк — и сделал губами пцып). Где-то рядом падали бомбы — кажется, англичане бомбили. Но у нас есть убежища. Впрочем, туда ходить… У меня, например, надо выйти на улицу и только пройдя через двор залезть в кротовью нору. Жалко терять времени. Да я и не помню, чтобы еще другой раз бомбили рядом». — «Что же? — Булен почти гневался. — Ваши первые лица не понимают важность исследований? А если, в самом деле, жахнет?» — «Нас особенно не тормошат. Тихо себе копошимся. Николай Владимирович… (Илья приостановился) мне сказал, что если немцам каюк, то нам тоже надо куда-то выбираться. Как-нибудь в Америку (твое здоровье). Только это надо бы делать всем вместе — а то получится, что крысы (улыбнется) бегут с корабля». — «А ты что-нибудь слышал про планы красных после войны? Ты слышал про роспуск колхозов?» — «Почему бы и не распустить —
Помолчали.
«Ну а вы? — Илья сказал тихо. — Вы что намерены делать потом?» — Булен не ответил, посмотрел снисходительно: «Что тебе из-за нас тревожиться? Уж сюда-то никто не залезет. А вот я думаю предложить тебе к нам вместе с Николаем Владимировичем, и, конечно, не тогда, когда нельзя будет проехать». — «Спасибо-спасибо. Но пока работаем, нельзя же бросить. А лаборатории? Нельзя же их захватить в саквояже… Мы про Америку с ним говорили не так, чтобы взять и поскакать вприпрыжку. Пусть кончится война, посидим немного — неужели нас тронут?» — «Фр-ры-ы… — Булен даже поднялся. — Он так говорит?! (пожалуй, тут не спасет дасгетранк!) Когда вас тронут, будет поздно».
«Да, — вспомнил Илья, — хотел тебя попросить… Подумал, это тебе неудобно — у меня с собой немного препарата, который я делал последнее время…» — «У?» — «Пусть он полежит у тебя. Формулы (он посмотрел смущенно) я не оставляю. Все-таки еще нет патента. Но он трудоемок в изготовлении: мало ли, если случится глупая беготня по Европам, пусть у тебя будет этот запасец. Да? Без нашей лаборатории мне было бы трудно его изготовить…» — Булен загоготал: «Ну, покажи хотя бы!..»
«Сколько же ты тащил пудов?» — вышутил Булен, когда Илья клацал замочками саквояжа. «Вот». Булен резво глянул здоровым глазом на четыре укутанных ватой пробирки с как будто кварцевым песком. «И что ж это? — клопомор?» — Илья, похоже, не хотел говорить много. — «Это вещество, которое можно принимать людям. То есть я его принимал три года — и, видишь, пока, ха-ха, здоров». — «Но в чем его действие?» — «Николай Владимирович — он вообще-то не знал об этой работе — отругал меня. Зачем я делаю наркотики? Я пытался объяснить, что это совсем не наркотик. Хотя и галлюциноген. Впрочем, я не считаю, что галлюциноген». — «А понюхать?..» — Илья чпокнул пробкой: Булен повел ладонью к носу, сказал тихо — «Ваниль?» Илья согласился глазами. «Ты что, напихал ароматизатор?» — «Нет, это его собственный запах». — «Ну а что это? Лекарство?» — «Да. Можно сказать, лекарство». — «Эликсир, — Булен хрюкнул, — жизни?» — «Вот поэтому, Феденька, я много не болтаю о своих досугах. И потом мне надо все-таки участвовать в общих программах института. Сейчас, например, надо было повторить опыты Пауля Каммерера, помнишь, он покончил с собой в 1926 году? Изменчивость, наследственность, регенерация — конечно, за двадцать лет многое устарело. А тогда, ну ты помнишь, появление черной окраски брачных мозолей жабы-повитухи произвело фурор? Он еще тиснул работу на модную тему (и я грешен) — „Смерть и бессмертие“…» — «Так это, — Булен перебил, — порошочек, замедляющий старение? Гнилостные бактерии, на которых помешался Мечников?..» — «Нет, — мой препарат ни при чем. Я просто говорю тебе, что у меня нет времени заниматься только своим препаратом. Вот — приходится Каммерером. Его, кстати, приглашали в Москву — называли бесстрашным материалистом, восставшим против поповщины. Знакомая оперетта. А потом в Вене его обвинили коллеги в фальсификации экспериментальных препаратов — и он, бедняга, покончил с собой. Вот почему мы повторяем некоторые его опыты и вот почему я не афиширую своей работы. Что я всем скажу? Между прочим, ты заметил, что я не кашляю? У меня начиналось что-то похожее на туберкулез. И вот после года приема малых доз препарата все — х-ы-ы, х-ы-ы (он чисто вдохнул-выдыхнул) — все исчезло» — «Ну так и заработал бы на этом! Надо брать патент». — «Тимофеев, между прочим, все-таки откушал моего порошка — я его раззадорил, и вместо седой пряди у него — буйно-русые волосы. Что ж, мне теперь предлагать средство парикмахерам?» — «А почему наркотик?» — «Он, — Илья сказал виновато, — когда принял двадцать гран препарата — ради шутки, конечно, — вдруг почувствовал, нет, увидел, что идет по заснеженной Москве, по Пречистенке, слышит забытый звук — шр-шр — дворники скребут тротуары, и вдруг встречает барышню, в которую был влюблен, она говорит что-то смешное и глупое и запихивает ему снег за шиворот…» — «Это не галлюциноген, ты скажешь?» — «Тимофеев говорил, что я шарлатан и фокусник. У него на шее была холодная вода…»
Сколько пробыл у них Илья? Чуть больше недели. Причина не в требовательности Тимофеева-Ресовского. Он вполне мог поощрять бонвиванов — если они, разумеется, после безделья (морские купанья, горный воздух, доступные дамы, свежие устрицы, сон по двенадцать часов) — бросались к микроскопам голодные. И не в бюрократической канители — Полежаев выехал в Швейцарию легко (сам Тимофеев придумал ему дело в Берне — снестись с тамошним институтом). Илья трудно выдерживал сбив ритма в работе: а хочется продолжать, а хочется продолжать с порошком. Сколько еще времени необходимо до обнародования результата? Два? Нет, три года? И так он рискнул, принимая порошок сам и давши Тимофееву. Тем более он облучал часть препарата рентгеновской пушкой…
Конечно, он остался бы у Булена с Ольгой еще на неделю: разве тут плохо? В гостиной Ольга повесила почти левитановские березки, а Булен — репродукцию (но в золотой раме) суриковского «Покорения Сибири». Это могло выдать русские корни (если он не хотел их выдавать): но швейцарцы, смотревшие на картину, полагали, что перед ними битва галлов с альпийскими горцами, или все-таки римлян?
Федор плевался смехом:
— Старичок-антиквар, продавший мне ее в Цюрихе, уверял, что это подлинный Валерий Суриков! Тайно вывезен из России!