Крысолов
Шрифт:
Профессиональная красавица дернет головкой. Впрочем, так, щеки тонирует бледным? Отрепетирован поворот головы? Брови — как арки моста Золотые ворота? Когда сквозь арки светит солнце в декабрьскую дрызготню? В красном посольстве уже выискивают коллективно в «Счастливой Америке» (Ольга? Хмы) ход провокации, порочный след былого барства, пряность царских альковов, холод к холопам, манок агентуры, гниль Запада, и огорчаются: потому что не могут, не могут, потому что не могут найти.
А ведь журнал читает еще сенатор? Епископ? Учительница? Поэт? Да, и поэт: Вольдемар Алконостов прислал Ольге телеграмму (поздравляя с венчанием и вдохновляясь «Счастливым лицом») — она, смеясь, прочитала Булену: «Pozvolte v sumrake faty Pogovorit teper na ty Prostite mne uhvatki fata No serdce pravo je ne vata» (в
В ту пору ее стали узнавать на улице, в лавочках старых или, вернее, ненужных вещиц (кривые лавчонки теснятся на набережной — «Как тебе эта шкатулка? — спросит Ольга — Из янтаря… Вдруг из России?» — «Посмотри, — дышит супруг плотоядно. — Гарпун! Мне кажется, подойдет для репутации морского волка»).
Кстати, плотный чернявый владельчик лавки упросит принять шкатулку в подарок — «Разве мы вас не знаем? — будет говорить он, целуя Ольге кончики пальцев. — Моя супруга мечтает быть похожей на вас». — «Господи, — шепнет она Булену, — да он армянин — счастье-то какое». — «Армянин-армянин! — ликовал хозяин. — Армянин из Турции». — «Все равно, — скажет Ольга, — все равно». Впрочем, эстамп с Араратом они почему-то не захотят купить.
Шкатулка — для слез — грустно говорила себе Ольга. Если бы стала писательницей, то подошло бы для названия. Алконостов бы, ну конечно же, посмеялся. Что поделаешь: в английском нет слова «пошлость». Тогда лучше фильм. Пусть Спегенберг продаст сценаристам из Холливуда. «Федор! — издевка над Буленом. — Давай засадим тебя за сценарий „Мести черной вдовы“?»
«Вот! — возгласит он в ответ. — Ты видишь? Армяшка не надул: янтарь — настоящий. Здесь маленькая муха внутри — вроде тех, что разводили у Ильи в лаборатории…»
«Я всегда разгадываю, — объявит ей Спегенберг, — о чем вы думаете, когда вот так просто сидите с нами…» — Ольга, разумеется, промолчит. «О чем можно думать, милый Павлик? — о, буленовская бесцеремонность — он давно выкинул наставления Фигенфинкеля. — Например, о брильянтах-тах-тах!» Булен всегда рад своей шутке (так что «коктейль пирата» — свежая его страстишка — скачет, как в шторм, у него в руке). Спегенберг подстраивается к веселью, вежливо царапает ногтем янтарь шкатулки — представьте, вижу впервые! — а поэт Алконостов («Он оскандалился сейчас романом про любовь к… прости, Олюшка… Молчу»), а поэт Алконостов, оказывается, давно сравнил Ольгин взгляд со светом, идущим из янтаря.
«Между прочим, — Булен в ударе, — как вам мое бонмо Карл Мракс? Нет, не Маркс — а Мракс! Как бы вы перевели это на английский? Господин Божидаров, например, в восторге…» — «Mrax? Mrax?» — «Именно так, сударь…» — «А если Gloomx? Или Darknex? Mdarknex! Mdarknex! Нет, я бессилен…» — «Напротив, — Булен мясисто поаплодировал, — напротив…»
Кстати, поблекший Божидаров благодаря Спегенбергу поправит здоровье (соответственно, сначала денежные дела). В том же «Лайфе» Спегенберг споспешествовал втиснуть Божидарову фельетон. Нет, этого не хватит полностью на холливудские зубы (Божидаров щелкал челюстями, говоря, что в борьбе с марксизмом они еще пригодятся) — но ведь будут и следующие статьи.
Компатриоты (коллеги по цеху русских мыслителей-эмигрантов) начнут фыркать: просто Божидарчик попал в тон не слишком взыскательной аудитории америкэна (говорить про нижнее белье! до чего докатились!).
— Зависть, — резюмирует Божидаров, делая коктейлем хры-кы-кы в горле (климат здешний, видите ли, корябает бронхи).
У болгарина был несомненный перевес против других мыслителей: ему прискучили поиски вселенских ответов на вселенское зло. Нащупайте сразу у вашего оппонента пупочную грыжу — давно стало его девизом. Кажется, Божидаров-старший имел в Петербурге обширную практику:
Длинным вечером (когда с океана плывет, плывет пропитанный влагой воздух, а зелень садов прошибает росой) Божидаров (вместе с другими) угощался коктейлями у Буленбейцеров. Американцев он купил панибратством с кремлевскими каннибалами. «Сталин? — кашлял Божидаров напитком пирата. — Да просто шашлычник!» Булен лопался. Спегенберг (отмечала Ольга), прежде чем смеяться, оборачивался к ней (вы разрешаете?). Джордж Дэвидсон (его привел Спегенберг) гоготал залихватски, хлопая ладонями по вскрикивающему плетеному столу. Кто бы мог прознать, что за маской американского оптимиста (вот они, сюрпризы консервирования тунца!) — укрыт литератор-неудачник, впрочем, терпеливый, если так смеется. Истинно-американская настойчивость. (При бедности американской словесности большой шанс выскочить в мастера слова — главное, избежать преждевременного паралича.) Дэвидсон спросил вдруг Ольгу, можно ли описать их жизнь? Вот вопросец.
Еще — чета соседей. Отставной генерал Гладстон — «Нет, британского премьера я не числю среди своей родни, уа, уа, уа, уа» — и его пересохшая жена-обезьянка — «Я видела вас в „Лайфе“. Когда-то, — попробует дотянуться до уха шепнуть, — я была такой-же, хи-хи, неотразимой. У нас, как видите, получился качественный брак. Хотя, признаюсь, было трудно следить за его целомудрием. Он все-таки военный…» Еще — Боби Хольцман — акционерное общество, завод бетономешалок, окраска почему-то галстухов, вложение средств в промысел морских гадов — американец, — отрекомендуется он, дергаясь тиком, — в третьем поколении. Конечно, врет. Во втором.
«…Но теперь-то, — английский Божидарова всегда прихрамывал, — теперь-то перестали насаживать партийцев на шампур, что отменно делал шашлычник Джугашвили…» — «Джоасвили? Кто это?» — тихо спросит обезьянка супруга, он незаметно сдавил ей колено (впрочем, Ольга увидела — ей стало весело вдруг). «…Хочется помирать под перинами, а не под перилами. Если повезет, — втолковывал Божидаров американцам, — и сиганешь в колодец лестничного пролета…» Дэвидсон согласится (что он понимает в смраде Лубянки, дитя!).
Ольга кивнула Булену — патефон опять остановился — Спегенберг опередит супруга — чак-чак-чак — зачавкает патефонная рукоять. «…Соответственно, — увлекался профессор (и таскал буленовские черные сигарки), — начнет к ним, аскетам коммунистической идеи, приклеиваться жирок, а к жирку… („Я впервые увидел твои глаза, когда тебе было пятнадцать…“ — поплелся патефон)… а к жирку — одежонка, ботинки — своей бабоньке французские трусики с земляничкой точно посередине, какие еще соблазны? Вот счастье — привезти в Москву „Мерседес“! Он не летает, он парит по улицам столицы мирового коммунизма! („В твоих глазах я вижу одиночество, но если я его вижу, значит, ты уже не одинока?“ — надеялся патефон.) Кто-то тайком в портфеле притащит в Москву голых девок, в смысле — фотографии…» — «Фуй!» — вскрикнет обезьянка-генеральша. «…Но все-таки лучше жене — привезти сапоги» (исправится Божидаров) — «Зачем сапоги?» (обезьянка допытывается у мужа) — («Нет, твои губы сомкнуты, — лукавил патефон, — но в твоих глазах я вижу смешинки…») «И потом… когда-нибудь потом… — Божидаров, как божок, в курениях сигарного дыма („В твоих глазах я вижу немую просьбу, но если я ее понимаю, она уже не немая…“ — прихрипывал патефон), — когда-нибудь потом это все лопнет с треском, как бубль-гум, о котором мечтают подпорченные детки партийцев!»