Крысолов
Шрифт:
Впрочем, понять круг занятий Ильи было непросто. Николай Владимирович (Тимофеев-Ресовский) вытащил Илью в Берлин в середине 1930-х — успел. Он отрывал дрозофилам крылышки в берлинском Институте мозга (так посмеивался Илья). Что ж: это было похоже на то, что делал Илья у Вотчала, позже — у Богомольца. Тимофеев-Ресовский видел статьи Полежаева в научных сборничках (до монографии Илья не добрался). Илью как будто интересовали мутации. Популяционная генетика не была ему также чужда. А радиационная? Угу. Могло, правда, показаться, что Полежаев не знает сам, чего хочет. Что ж: из таких чудаков вырастают Невтоны (шутка Тимофеева-Ресовского). Все манит? Великолепно. Будет лаборатория. Будут реактивы. Будут мушки. Будут деньги. Будет тишина-воздух. И резвые лаборанточки… Нет, Лидочка из России уже замужем. Впрочем, от Полежаева прыти в этом смысле не ожидали. Ведь он остался в лаборатории в первый же день по
«Вы знаете, — кричал он патрону (Тимофеев-Ресовский возглавлял в институте отдел), — что у вас азот странной очистки? Все radicicol’ы с голоду подохнут! И, кстати, не кормите мух черносливом — это же лишний пигмент на радужку!»
В 1937-м Тимофеев-Ресовский, как известно, отказался вернуться. Для подобного шага необязательно быть сотрудником института мозга — мозгов у всякого хватит. Другое дело — удар по родным. Илье тоже надо было что-то решать. У него, правда, получалась отсрочка еще на год, до 38-го. Он боялся за родителей. Они, разумеется, уже хлебнули. За сестру — нет. Она сменила фамилию, выйдя замуж. Муж-артиллерист, если и не лучшая, то надежная пара. После ареста Тухачевского Илья так, разумеется, уже не считал.
Радовало хоть, что дядя вовремя умер (в 1924-м, вслед за Крысачом Первым — так что, оплакивая дядю, они получали хорошие баллы в ведомостях лояльности Крысачу). Дядя, между прочим, был минералогом с именем. Ферсман, к примеру, поминает его с пиететом. Для минералов и минералищ дядя щедро отвел этаж своего особняка на Мойке. Кстати, сам особняк — в некоторой степени являлся предметом огорчений между братьями. У отца Ильи особняка в Петербурге не было. Дядя, впрочем, не претендовал на имение близ Святых Гор, близ святого пушкинского праха. Про дачу речь не могла идти — отец строил исключительно на свои средства. Но имение отец продал — во-первых, денег никогда не хватало, во-вторых, денег совсем не могло хватить. В 1912 году мамин брат оказался под судом из-за растраты казенных средств (дело Ивана Владимировича Гончарова, о котором писали газеты, — это о нем). Он пытался застрелиться — в последний момент испугался — только ранил себя. В тюремной больнице едва не скончался от заражения. Сумма (газеты старательно подсчитали) была астрономическая. Илья, собственно, мало что мог понять. Разговоров обрывки. Быстрые шаги и быстрые слова отца за стеклянными дверьми гостиной (обычно отец был задумчиво-благостен). Имение исчезло.
Дядя (он — Илья это помнил — не дал ни копейки) тоже волновался. Его — человека с именем, с репутацией в университетских кругах — прочили в министры просвещения после Кассо. Не вышло. Дядя (да, и с учеными мужами бывает такое) с тех пор заладил: «Если бы Кассо сменил я…»
Выходило, что все в России — сходки студентов, но и забастовки рабочих, эмансипация женщин, но и поджоги усадеб, даже недовольство поляков, евреев, грузин, даже война 1914 года — все это из-за того, что государь совершил непоправимую ошибку — не назначил минералога Всеволода Александровича Полежаева министром просвещения. Родственники терпели эту притчу…
Вскоре пришлось терпеть вещи серьезнее. Итак, в Свято-Петрограде у них не было своего дома, но семикомнатная квартира была. Вот они, сени, где тепло висит шуба отца, где кокетливо серебрится нестаявшим снегом шубка сестры (она была старше Ильи, у нее были уже кавалеры), где всегда любимая муфта матери (Илья на прогулке, лет до пяти, любил прятать замерзшую руку в муфту-нору), потом — парад коридора, и сразу хор трех дверей — в гостиную (сорок метров? да, сорок), в столовую (скромно, только для семьи), в кабинет отца (впрочем, из кабинета еще одна дверь в гостиную — отец всегда работал, поэтому не встречал по отдельности каждого гостя, а выходил, когда все собирались — бам! стукали створки — никто не считал Полежаева-старшего скучным педантом), затем — кухня, с газовой (о новый век, о прогресс человечества) печью, кладовая (до пяти лет любимая обитель Ильи), дверь на черный ход с запахом даже в респектабельных домах черных кошек, угол няни, сундук кухарки, загородка горничной, ванная комната — где мраморный челн на львиных лапах, потом спальня родителей (и там же скромный столик матери с купидоном, у которого не хватало крыла, так — куриный обглодыш), комната сестры, наконец, его, Ильи, владенье с одним окном — но точно на марсианскую башню дома Зингера, и еще комната-библиотека. Впрочем, там могли постелить для гостей.
Этот доходный дом, где они жили на пятом, смотрел большей частью на Казанский собор — так что, если (бывает же так в детстве?) Илье было тоскливо, он всегда пересчитывал колоннаду — и мысли парили куда-то туда, куда-то туда за окно, куда-то туда…
Отец был хранителем энтомологических коллекций Зоологического музеума —
Глаза надо поднять. Финансисты давно и покорно в пиджачной паре клерков: серое в клетку.
Выходит, Полежаев-старший мог кое-чем гордиться? Он не только выписал первого жука-финансиста в Петербург. Он решил проблему сохранения цвета хитина. Как, спрашивается? В «Вестнике Петербургского императорского университета» рецепт напечатан — никаких тайн.
Вот именно — что никаких. Но не все так считали. В частности, их рожденный революцией сосед — командир (неясно чего) Климент Шиловоров — жуков (любознательная натура!) рассматривал, хехекая. Вечная недоверчивость крестьян — дескать, знаем, что это за жуки. Сам профессор — еще тот жук! Смущение хозяев (поди объясни чурбану) тонко истолковывается как верный след. Жуки, чай, не тайничок? Хе-хе. Или («попробусь с иного конечка») — «Зачем вам — ге-ге-ге — эти тараканы?!»
Первое время у отца еще не хватало сообразительности не тыкать в ревю какого-нибудь лондонского энтомологического общества — «Ну это вы видите? — Polezhaeff?» — т. е. речь шла о методе сохранения золотого жука по Полежаеву.
Шиловоров запутывался не только в обреченно-непереводимых комментариях отца, он запутывался в собственных усах и шашке. В усы он полюбил фыркать немецким средством против моли и музейных паразитов-точильщиков — оно было с запахом лаванды, — командир решил, что духи. Отец пытался объяснить (там, между прочим, вредные для кожи токсины). Вам жалко? — и фыркнул снова. Милости просим, ваша очередь. Там осталось, гражданин профессор…
Горничная Катя требовала, чтобы Шиловоров не следил на коврах, не сморкался в портьеру (застала его за этим наслаждением), не сушил портянки в гостиной на калорифере (гостиную ему от щедрот определили), вежливо осведомлялась, почему он засиживается в отхожем месте. Тот гремел цепочкой слива и отвечал весело — «др-брр-ы-фьих… Наследие проклятого царского режима, Катенька! От голода — др-брр-ы-фьих — окаменелости в кишках!»
Радостно, что вскоре он куда-то исчез — говорили — скакать в степи. «Будем делать… — глаза наливались водкой, — ее, мать, революцию!»
Правда, вместо него в квартиру вместили аж четырех подобных: профессора марксистских наук со старательным носом, его бледнолицую супругу, золотушное дитя, а также холостяка из латышей-чекистов — у последнего было достоинство — не лезть с испытующими беседами — и недостаток — засиживаться, да-да, опять-таки в гальюне.
Далее? Еще двоица — дама с черными глазами (какая-то шавка при Коллонтай) и ее то ли муж, то ли сын. Кажется, он недужил водянкой. Подсчитаем: родители, угол за Ильей (пока не сбежал в Москву, а сестра уже сбежала с артиллеристом), марксист с семейством — скоро у них появилось еще дитя («Мог ли я мечтать, Илья Александрович (к отцу), — марксист говорил задушевно, — там, в Туруханском крае, что буду вот так сидеть в двух шагах от Невского проспекта в Петрограде — вот что дает народу справедливость!»), латыш (он обзавелся подругой с налитыми боками и взглядом каннибалихи), дама-шавка, муж-сын — сколько всего? — одиннадцать и преданная Катя (кухарка переселилась в деревню).