Крылья крепнут в бою
Шрифт:
В Кронштадте по возвращении с Ханко я узнал, что Денисов, которого я назвал подлецом перед вылетом нашей группы на Ханко, доказал прилетевшему для расследования аварии инспектору, что у него в момент взлета сложилась правая стойка шасси и это привело к аварии самолета. Проболтавшись два месяца в Кронштадте и в Ленинграде, он как-то сумел вернуться "чистеньким", да еще и получил повышение в звании как боевой, воюющий летчик.
– Не товарищ Денисов, а старший лейтенант Денисов, - поправил он меня с вызовом.
– Да?
– удивился я.
– Ну что же, поздравляю. Оказывается,
Денисова будто обухом ударили по голове. Он молча пошел к выходу. У ступенек задержался, обронил холодно:
– Поговорим подробнее после обеда.
– Зачем же после обеда? Лучше после ужина, от боевых ста грамм настроение будет выше, товарищ Денисов, - ответил я ему и тут же поправился: - Простите, не товарищ, а старший лейтенант.
Прилетели с задания Сизов и Князев. У Сизова в самолете с десяток пробоин, требуется ремонт. Я подался на стоянку. Подруливая, Князев увидел "ишачка" с номером 33, понял, кто вернулся, и, сделав разворот. выключил мотор, оставил парашют в кабине и пробкой выскочил из самолета.
Мы схватили друг друга, закружилась В совершенно сумасшедшем танце.
После обеда вылетов не было, и мы до ужина рассказывали друг другу о боевых делах, обсуждали наболевшие вопросы, то, что обычно возможно только с самыми близкими и верными друзьями. Под конец я спросил Дмитрия, почему он до сих пор ходит в лейтенантах. Дмитрий помолчал, затем улыбнулся, махнув рукой.
– Что поделаешь? Начальству виднее.
– Небось с комэском цапаешься?
– Бывает.
30 декабря я дважды вылетал на боевые задания, третий вылет на моем самолете сделал Дмитрий Князев. Еще до обеда я зашел к, командиру эскадрильи попросить разрешения навестить родителей и жену. К моему удивлению, он легко отпустил меня на побывку до завтрашнего вечера и даже позвонил в столовую, где мне вскоре выдали сухой паек, в том числе и шоколад, который я несколько дней сберегал в расчете на предстоящую встречу с семьей. У заведующего столовой, старого знакомого по гарнизону Купля, я добыл еще за наличный расчет две бутылки водки. Сложив все в небольшой чемоданчик, двинулся прямиком через широкий Волхов к деревне Юшково, поймал на тракте попутную машину и в четыре часа дня был дома. Первый встретил меня барбос Полкан. Он бросился с визгом ко мне, подпрыгнув, лизнул в лицо и залаял, вызывая хозяев.
Открыла дверь мама, одетая в мужскую ватную фуфайку, за ней появилась жена, Сашуня. Я обнял их и расцеловал в мокрые от слез лица.
Мама спросила:
– Ты вчера кружился над домом? Шура говорит, что это был ты, она узнала тебя по голосу, когда ты закричал.
– Я, мама...
Она перекрестилась и каким-то неожиданно звонким, молодым голосом торопливо произнесла:
– И слава богу. Живой... Пойдемте скорее в избу, а то Шурочка плохо себя чувствует, как бы не простыла. И отец скоро вернется, пошел к военным в контору, ему должны дать немного продуктов за работу. Он им все печи и трубы переложил. У нас с продуктами совсем худо. Есть, правда, немного картошки да бочонок огурцов, расходуем понемножку, лишь бы зиму пережить.
–
Новый год мы встретили в узком семейном кругу, не дожидаясь двенадцати часов ночи. К концу ужина от счастья, выпитой водки я совсем обессилел. Мою усталость заметила мама, ласково, как бывало в детстве, сказала:
– Ухайдакала тебя, сынок, эта проклятая война. Ты хотя бы летал потише, а то вчера прогрохотал над крышей, чуть весь дом не свалил. Я думала, труба рассыплется.
– Нельзя, мама, на войне летать иначе. А труба - что? Свой печник в хате, новую поставит, - отшутился я, выбираясь из-за стола.
Утром перед моим уходом Саша с таинственным видом позвала меня в спаленку родителей, за русской печкой и лежанкой. Мы сели на кровать. Кажется, она что-то хотела мне сказать, но не решалась. Что-то очень важное. Я это видел по ее смятенным, подернутым слезой глазам.
– Ну, что ты, родная? Говори! Если волнуешься из-за меня, то напрасно, крылья у нас окрепли, так что ничего не случится,
– Я не об этом...
– прошептала она, - Сейчас такое тяжелое время, а у нас будет ребенок. Что делать?
Я прижал ее к себе, расцеловал.
– Что же ты молчала? Почему не сказала вечером, ночью, голубка моя милая!
Она ответила потупясь:
– Хотела, чтобы ты спокойно поспал хотя бы одну ночь за столько ужасных месяцев. А я все равно выращу дочь или сына, наперекор всем войнам! Порывисто прижалась к моей груди. Горячей щекой - к холодному металлу единственного моего ордена - Красного Знамени, полученного за Ханко.
Мы долго бы просидели так, обняв друг друга, если бы из кухоньки не позвал отец - попить в дорогу чаю. Саша вытерла лицо, поправила рассыпавшиеся по плечам каштановые кудряшки и крепко поцеловала меня. Я спросил:
– Скажем родителям?
– Мне как-то стыдно, скажут - война, а...
– Ладно, ладно, курносая, я сам скажу.
Перед чаем отец налил "посошок". Я поднял стопку, встал и объявил родителям, что теперь я должен воевать за всех и плюс за будущего сына, который собирается в этом году явиться на свет, опаленный пожарищами войны. Это значительное для нас с Сашей событие родителей вовсе не удивило. Мама посмотрела на Сашу и улыбнулась:
– Ничего, Шурочка, вырастим сообща... Мы вот с отцом девятерых из одиннадцати вырастили и тоже в лихое время, две войны пережили. А ты, сынок, не беспокойся. Шурочка нам как дочь.
Десять километров до аэродрома я шел пешком, и не потому, что не было попутных машин: хотелось побыть наедине со своими мыслями - о семье, о войне. Теперь они сливались воедино.
КОМАНДИР ТРЕТЬЕЙ
Весь январь ежедневно летал на различные боевые задания. Большинство маршрутов пролегало через Старую Ладогу, и часто, возвращаясь на аэродром, снижался над домом родителей и давал короткую очередь из пулемета - сигнал, что я жив.
За это же время несколько вылетов я выполнил в качестве ведомого у полковника Романенко, продолжавшего по-прежнему часто летать. 2 февраля мы были на штурмовке войск в районе Киришей. Полет оказался тяжелым, пришлось отбивать атаки "мессеров", но, несмотря на это, штурмовка прошла успешно.