Крылья империи
Шрифт:
— Ваше величество! В столице возмутилась гвардия, Семеновский и Измайловский полки кричат: "Виват, Екатерина!", преображенцы — то же, еле вырвался.
— Как же это… — растерялся Петр, — а присяга?
— Водкой зальют, — сказал Миних, — а что, в столице верных частей совсем нет? — Отчего же? — Баглир, наконец, загнал ятаган в ножны, — Кирасиры сейчас умирают на улицах Петербурга. Иные, глядишь, и вырвутся. А у армейских полков офицеры все взяты по домам — и на их место выставлены из мятежников. Так что за час — другой екатерининцы с кирасирами управятся. Тогда они двинутся сюда.
Глаза Петра округлились.
— Надо ехать в Ораниенбаум, — сказал
Он оглянулся. Только что было пусто — откуда-то взялись серолицые растерянные люди — кругом императора осторожно столпился двор.
— Дальше решим в Ораниенбауме, — подытожил он.
Началась суета. Собрались на диво быстро. Поехали.
Баглиру все это очень не нравилось. Была какая-то предрешенность в неловких действиях Петра. Опереточность происходящего подчеркивалась сияюще ясной погодой, листья деревьев солнечные лучи пронизали насквозь — и по изумрудному коридору дороги летели экипажи.
Миних, старый солдат, скакал в седле. Негоже на войне каретами пользоваться. Даже и старикам-фельдмаршалам. Баглир пристроился рядом.
— Дело швах, эччеленца, — заявил он, — император совершенно растерялся. Измайлов пытается его тормошить — но толку чуть. Надо было сразу разослать курьеров к близлежащим гарнизонам, еще что-то делать. Голштинцев одних раздавят.
Миних хмуро жевал губу.
— Его величество решил так.
— Его величество… Короля играет свита, эччеленца! А вы посмотрите на эти кислые хари. Половина, наверное, вообще была в заговоре, просто что-то не сошлось — и вот они здесь, дрожат, боятся, что паскудство наружу вылезет. Другие — хорошие, верные — но глубоко штатские люди. А мы теперь уже как бы и на фронте.
Возле Ораниенбаума Петр еще в бытность свою великим князем устроил крепостцу Петерштадт. Потешную, прежними словами. Но устроенную по всем правилам. Внутри крепостцы стояли казармы голштинцев и домики их офицеров.
Один — принадлежал Петру. В нем и устроили военный совет.
Как и опасался Баглир — большую часть совета охватило апатическое уныние. Поводы, конечно, были. Генерал-поручик Измайлов устал от давешней гонки, вид имел воспаленный и нервический — но хотя бы рвался в бой. Прочие… На них было невозможно смотреть. Канцлер Воронцов, его заместитель Голицын и статс-секретарь Волков тушевались друг за друга. Фельдмаршал Трубецкой, командующий всей гвардией, был сер лицом и дивно уныл — и представлял не столько человека, сколько мундир, набитый тряпками. Иван Иванович Шувалов изящно привалился к стене в сторонке и внимательно изучал потолок. Его хата была с краю. Меценат и сибарит, друг Ломоносова — он лицезрел историческую сцену — и не более того. То, что он еще и гвардейский офицер, он, как и большая их часть, благополучно забыл еще в царствование Елизаветы. А потом, после указа о вольности дворянской, просто забыл выйти в отставку. Другая его должность — начальника шляхетского кадетского корпуса — была по его характеру, и с ней Иван Иванович вполне справлялся.
Мучить же его, как прочих, заставляя действительно тянуть строевую офицерскую лямку, Петр не стал из привязанности к Петру Ивановичу Шувалову, гению артиллерии, верному другу и соратнику. Увы, Петр Иванович скоропостижно умер вскоре после того, как обеспечил великому князю Петру корону — после смерти Елизаветы гвардия вдруг обнаружила, что казармы наиболее разложенных старых полков взяты на прицел единорогами, а Зимний дворец зажат в кирасирское каре. Екатерина тогда была занята — рожала очередного бастарда. А как оправилась — тут Петр Иванович и помер, едва достигнув пятидесяти лет.
Так, во всяком случае, казалось Баглиру.
Генерал-адъютанты Гудович и Мельгунов готовно и истово смотрели в рот царю. А вот в глаза избегали. Оно и понятно — их полки без шефов заперты на Васильевском острове.
Графиня Воронцова тихонько сидела в уголке, едва не дыша. Ее отец, канцлер, поминутно оглядывался на дочь.
Голштинские генералы Девиер и фон Левен ерошили парики и пытались изобразить на казенных лицах мышление.
Миних развалился за столом и скептически разглядывал остальных. Баглиру показалось, что он вот-вот пакостно захихикает. Впрочем, было отчего.
Случайные лица выглядели лучше. Чуплегов, несмотря на рану, держался во фрунт и ел начальство глазами. Сам князь Тембенчинский устроился за спиной Миниха — и, сам того не ведая, воспроизводил поведение фельдмаршала. Нагло вальяжничал. Полковник Сиверс, несколько растрепанный — у него был выходной, и его только вытащили из теплой постели, — шепотом вызнавал диспозицию.
— Да я и сам-то толком понять ничего не успел… — сбивчиво объяснял ему Измайлов, — Разбудили воплями…
— Михаил Львович! Расскажите всем и громко! — попросил император.
— Слушаюсь. Разбудили меня вопли, я — бегом к своим казармам — а оттуда ротмистр Чуплегов с полусотней кирасир, без брони, полу одетые — палаши и кони… Полковник, говорит, убит — и царь тоже. Я говорю: врешь, давай туда! Он кричит: у нас уже совсем Екатерина, многие присягнули, спрашиваю, чего не присягнул он сам — он мне — что обходят-де Павлика, надо делать что-то… Нашли мне коня. Вырвались на нарвскую дорогу, там князя встретили, он рассказал, что кирасиры прорываются на Выборг, там сделают круг. Пушку вот взяли… Ну и все… А про кирасир вот князь Тембенчинский изложит подробнейше.
— Прошу Вас, князь.
Баглир втиснулся к столу, оттерев фельдмаршалов и генералов.
— Ваше величество, господа, — начал он, — вот что я могу вам сказать по положению в городе: там происходит возмущение гвардии. В отличие от переворотов двадцатилетней давности, — он отпустил поклон Миниху, — масштаб не в пример больше, участвует большое количество статских лиц. Многие жители столицы недовольны императором. Однако самих заговорщиков, вероятно, не более полусотни. Распущенные слухи о гибели вашего величества, — Баглир ободряюще улыбнулся царю, — заставили многих присоединиться к выступлению, так сказать, безкрамольно. То есть, не имея в виду ничего худого. Их немедленно повязали кровью — заставив арестовывать и убивать верных присяге. Сенат и Синод уже собраны — и под штыком напишут любые решения. Екатерину поддерживают как недоброжелатели собственно вашего величества, так и противники текущей политики. Можно сказать, что имеет место мятеж худшей половины дворянства. Той половины, которая уже получила вольность. И которая не желает, чтобы вольность распространилась на другие сословия. Еще — мятежники очень сорят деньгами. Откуда столько — неясно. Что до кирасир — они сражались. И, если живы, прорвались вон из города.
И сделал шаг назад. Стало тихо.
— Я полагаю, их еще можно утихомирить, — робко сказал фельдмаршал Трубецкой, глядя царю на подбородок, — и вообще, так поносить дворянство, верных ваших слуг, говоря, что половина взбунтовалась… Я могу съездить в Петербург…
— И я! — торопливо вставил вице-канцлер Голицын.
— Я тоже! — это Александр Иванович Шувалов, тоже командир мятежного полка.
— Согласен, — сказал Петр, — а что вы, ротмистр, право, так злобно. Нехорошо. А вы езжайте, езжайте.