Крылья империи
Шрифт:
— Хочешь драться? Или скажешь, что послам нельзя? — Потемкин, хоть и всего корнет, был величественен, смотрел сверху вниз и с презрением. Что поделаешь — рост.
— Я не посол, я при после. И — к вашим услугам.
Пространство освободилось само собой. Обнажили клинки.
Баглир бился по-своему — удар, отскок. Каждый удар — царапина. А потом сабля Потемкина оказалась слишком близко, и отпрыгнуть он не успел. Подставил ятаган — и сабля конногвардейца вдруг разлетелась надвое.
Баглир опустил ятаган и быстро ощупал враз заболевшую руку. На этот раз, кажется,
Михаил Львович между тем заливался соловьем перед императрицей и гетманом.
— Считаете ли вы меня умным человеком? — спросил он Екатерину.
Такой вопрос подразумевает положительный ответ — иначе говорить становится не о чем. Разумеется, Екатерина с ним согласилась. Разумовский тоже соизволил кивнуть. Тогда Измайлов нарисовал картину, сложившуюся в Ораниенбауме — самыми слякотными красками.
— Ваш супруг подавлен и готов отречься от власти, — говорил он, — если его выпустят в Голштинию. Я не знаю точно, что у него на уме — но готов уговорить его приехать сюда, в расчете на вашу милость. Так я смогу избавить свое отечество от большого кровопролития…
Ему верили. Ведь то же самое рассказывали и Трубецкой с Голицыным.
Снаружи раздался сабельный лязг. Граф Кирилл выглянул в помещение охраны.
— В такое время — и дуэлировать?! — возмутился он. Потемкин покраснел и опустил очередную шпагу.
— Мы не дуэлируем, мы шпаги рубим от нечего делать, — сказал Баглир, — корнет, подставьте свою железку.
И эту шпагу постигла та же судьба.
— Занятное у тебя, князь, оружие, — сказал Разумовский, он обожал тыкать мелким аристократишкам. Что поделаешь, издержки низкого происхождения. Зато перед высшими лебезил изрядно, — дай-ка посмотреть. Кстати, князь, а ты давно в генералы вышел?
— Часа полтора тому, — хмыкнул Баглир. Статус надо закреплять. Даже и среди врагов. Но гетман его уже не слушал. Он рассматривал крупный коленчатый узор белого колера.
— Грунт черный, отлив — золотистый, — бормотал граф, — булат наилучший, клеймо… не знаю. Князь! Это что за клеймо?
— Это не клеймо, — соврал Баглир, — это мой фамильный герб.
Вот так. Знай наших.
— Сенмурв??? Просто — крылатая собака?
Баглир согласился.
— Просто сенмурв. Белый в черном поле.
А что оставалось делать? Белое в черном поле — высоко эстетично и полиграфически удобно. А Разумовский чуть не задохся. Ну ясно, у него небось герб с рюшечками, держателями, клейнодом, сенью. То есть новомодный. А тут — извольте понюхать столетий.
— За сколько продашь ятаган?
— Не продам. Он мне по руке. Опять же — наследство.
В Уфе просто выкупленное из ломбарда.
— Я не спрашиваю — продашь или нет. Я спрашиваю — за сколько, — бросил Разумовский.
Баглир решил — если ты из свинопасов вышел в гетманы и графы, и звенишь в карманах миллионами, то это — не извинение для чванства.
— Столько не начеканено, — и улыбнулся. Дружелюбность в этой гримасе люди замечали, только слегка
— Герб тебе подходит, — бросил гетман, повернулся к дверям — и встретил спину Измайлова, пятившегося от Екатерины в лучшем придворном стиле.
Только створки захлопнулись, Михаил Львович крутнулся на месте волчком, пропустил Разумовского.
— Пошли, — сказал Баглиру громко, чтобы все слышали, — передадим условия капитуляции Петру.
На обратный путь Шванвича не нашлось. И хотя Измайлов честно взял на себя роль ледокола, Баглир едва не был затерт и раздавлен. И очень удивлялся тому, что ничего не сломал. В тот день ему везло!
Искорку не украли, тарантас тоже. С гвардейцами Михаил Львович расплатился своими деньгами, Баглир — табакеркой датского посла.
Обратно ехали — споро, деловито — но обыкновенно. До заставы. А потом — Измайлов турнул с козел кучера и беспощадно погнал лошадей. Баглир мчался рядом, не жалея лошади.
И так — пока не встретили пикеты голштинских гусар. За пикетами просто спешили — доложить императору об удавшейся разведке.
К разговору из обреченных запасов потешной крепости Петерштадта были выставлены добрые кружки пива. При июньской жаре — в самый раз. Отхлебнули по глотку, закрыли тяжелые крышки.
Баглир изложил наблюденное. Отметил обилие в Зимнем церковных иерархов — и их мотив, опасение кроме крепостных и остальное немалое имущество потерять. Обратил внимание на вино и деньги заводчиков — Строгановы, Демидовы отнюдь не жаждали довольствоваться наемными рабочими, когда можно было купить рабов. И выложил главную добычу: бумаги датского посла. Расписки Екатерины в получении субсидий. И договор, согласно которому герцогство Голштиния уступалось Дании — в обмен на полтора десятка боевых кораблей.
И ликование мелкого дворянства. И опасливую грусть градских обывателей. И отчаяние купцов, которым совсем были уже обещаны выборные места в комерц-коллегии — а вместо этого произошел — грабеж лавок и даже складов при бирже. И безразличие народа.
— Народ надо расшевелить, — сказал Петр, — я Волкову велел — он манифест пишет.
Статс-секретарь Волков действительно писал манифест — на перилах набережной. К нему подошел Мельгунов, заглянул.
— Слабо, — сказал веско, — такие и в Питере строчат. Нам общие словеса не нужны. Нам надо, чтобы сразу много людей бросилось бить екатерининцев. Причем бить, невзирая на собственные расквашенные физиономии.
— Попробуй сам, — через губу предложил ему Дмитрий Васильевич.
— А что тут делать-то, — Мельгунов взял клок бумаги, пристроился поудобнее — и застрочил. Писал он активно, бормоча под нос и время от времени довольно потирая руки. Только что слюну не ронял. Этакий одинокий запорожец, пишущий открытое письмо ко всем государям Европы разом. Наконец, закончил. Показал.
Волков начал читать, сперва по диагонали, потом увлекся слогом и смыслом, текст его повел за собой, глаза проедали каждое слово. Наконец он отложил бумагу и шумно выдохнул.