Крылатая дева Лаэрнике
Шрифт:
— Я выбираю оружие не по репутации, а по эффективности, — сказала я.
— Вам виднее, Скитающаяся… — Дон Родриго придвинул мне кубок с вином и наконец спросил о том, что его волновало: — Скажите… Вы видели ее?
— Да. — Я сделала глоток вина: — Лаэрнике хорошо устроили, монахини заботятся о ней. Только мне показалось, ее сторонятся. И мать Марита относится к ней с прохладой… Дон Родриго, у Лаэрнике вообще-то есть семья? Родители, сестры, братья?
— Она
Он залпом осушил свой кубок:
— Ей должно быть одиноко в нашем мире. Она теплая, как огонек свечи, и старается всех согреть своим теплом. Но нет никого, кто согрел бы ее. Будьте с ней ласковы, сеньора Илвайри. Идите, и да поможет вам Пречистая Дева.
Он сидел передо мной, какой-то усталый и поникший. И основательно пьяный, как заметила я. О том, почему он пьет, спрашивать было излишне. Да, все в Божьей власти, подумала я. Но может быть, Господь и привел меня сюда, в Сегову, чтобы я смогла как-то помочь этому достойному и уважаемому человеку?.. Поднявшись, я проговорила:
— Дон Родриго, вы не сочтете за невежливость, если я дам вам совет?
— Разве можно счесть невежливостью совет Скитающейся?
— Тогда вот мой совет — не теряйте надежды. И не пытайтесь утопить ее в вине.
— 4-
Так я стала личной охраной Крылатой девы. И первая задача, с которой я столкнулась в своей новой должности — как приспособиться к режиму жизни монастыря.
Подниматься здесь было принято в два часа ночи. В третьем часу служили всенощную, в пятом — утреню, между службами позволялся короткий отдых. В половину шестого проводился капитул — общее собрание, затем обедня. После обедни монахини работали, аббатиса занималась с Лаэрнике, разъясняя ей Библию. В двенадцать наступало время трапезы и дневного отдыха. А с двух до четырех я занималась своими прямыми обязанностями — отводила Лаэрнике к собору, откуда она взлетала, потом гуляла с ней и падре Антонио по городу.
В шесть вечера был ужин. Я ужинала с монахинями, Лаэрнике сервировали отдельно. В половине седьмого мы снова с ней встречались на вечерней службе, а в восемь весь монастырь отходил ко сну. Я не ложилась, оставаясь бодрствовать до тех пор, как монахини не встанут на всенощную. Каждую четверть часа я с заряженным арбалетом обходила внутренний двор — какими бы ни были надежными монастырские стены, через них можно перелезть, и я не сомневалась, что кто-нибудь попытается это сделать.
Лаэрнике посещала почти все службы. Для меня это было нереально — после ночных дозоров надо было хоть немного отдохнуть. Да и днем я предпочитала вместо службы лишний час потренироваться — боевую форму поддерживать было необходимо, ибо дневные прогулки с Лаэрнике
Во время прогулок мне приходилось постоянно следить за обстановкой, и не зря — пару раз я пресекла попытки отдельных молодых людей чрезмерно приблизиться к Крылатой. Пока что, слава Богу, дело не доходило до оружия. Одного молодого нахала я усмирила простым болевым приемом, резко вывернув кисть. Это подействовало, пожалуй, сильнее, чем обнаженный меч, — здесь люди имели смутное представление о самозащите без оружия, и мои элементарные навыки рукопашного боя казались им чем-то вроде магии.
Хотя я проводила немало времени рядом с Лаэрнике, поговорить нам удавалось редко. Возле нее постоянно кто-то был — либо монахини, либо падре Антонио. Возможно, я была неправа, но мне казалось, что они пытаются запихнуть ее в какую-то рамку, как картину, помещаемую в качестве украшения интерьера. Но ведь она не картина, а живое существо со своими мыслями, чувствами, внутренней жизнью души… Я вспоминала слова дона Родриго о том, что Лаэрнике должно быть одиноко. Наверное, так и было, но она этого не замечала, с открытой душой стремясь к людям, которые от нее отгораживались незримой стеной. Впрочем, у многих сестер, особенно тех, что постарше, отношение к Крылатой было по-матерински теплое; однако ее внутренний мир их не особо интересовал.
А мне очень хотелось понять, что она за существо, чем живет, что ее волнует. И может быть, рассказать ей о человеке с неисцелимой тоской в глазах, регулярно справлявшемся о ее здоровье в письмах, передаваемых мне мальчишкой-посыльным…
Я никак не могла привыкнуть, что Лаэрнике на все спрашивала разрешение — у монахинь или даже у меня. Вот и на этот раз она спросила:
— Альмира, можно я сегодня не буду летать?
— Почему? — удивилась я. Лаэрнике с улыбкой пояснила:
— Я хочу показать тебе собор.
— Давай просто выйдем на час раньше, — предложила я. — И собор посмотрим, и ты успеешь полетать.
— Ой, это будет здорово! — обрадовалась она и добавила: — Если только мать Марита разрешит.
"А если не разрешит, пойдем без разрешения" — добавила я про себя. В конце концов, ну сколько можно Лаэрнике быть на правах дорогого музейного экспоната? Она ведь живой человек, а у человека должны быть и общение, и друзья.
Мать Марита с неохотой, но все-таки нас отпустила. И на следующий день тоже. Так у нас с Лаэрнике появился обычай выходить на полчаса-час раньше, чтобы вместе побродить по собору, безлюдному и тихому в это время дня.
Удивительное у нее было отношение к этому зданию. Она воспринимала собор как живое существо. Сжимая мою руку в своей теплой ладони, Лаэрнике водила меня по лестницам и переходам, которых здесь было множество, и рассказывала о каждой скульптуре, о каждом узорном завитке.