Красная перчатка
Шрифт:
Захаров улыбается.
— Можешь превращать жертв в живые существа, если от этого тебе легче спится по ночам. Главное — удалить их со сцены.
— Нет, не буду.
Вспоминаю, как смотрела на меня сияющими глазами белая кошка.
— Ты уже так делал. Может, Баррон стирал тебе память, но теперь-то ты помнишь. Доказательство тому — проклятие, которое ты сам же и снял.
— Это проклятие было наложено на вашу дочь.
Захаров резко втягивает воздух, а потом медленно выдыхает.
— Что было, то было, Кассель. Ты теперь
— Еще нет. Не совсем.
Только за это и остается цепляться.
— Ты вспомнишь о моем предложении. Вспомнишь рано или поздно, когда настанет время разобраться с некоторыми близкими тебе людьми.
— Вы про Баррона? — удивленно спрашиваю я. — Ну и сукин же вы сын — предлагаете мне на похоронах одного брата спланировать убийство другого.
Захаров встает и, улыбаясь, отряхивает штаны.
— Заметь, это ты сказал — не я. Да, я сукин сын. Но однажды я тебе понадоблюсь.
И он уходит обратно в зал.
Потом появляется Лила. Сижу, уставившись на занавеску: сколько людей, интересно знать, здесь рыдало? Может, на ткани осели маленькие кристаллики соли, как когда намочишь пляжную подстилку в морской воде? По-моему, я схожу с ума.
— Эй, — она протягивает мне чашку кофе; губы накрашены яркой кроваво-красной помадой. — Сейчас произносит речь друг Филипа. Кажется, рассказывает, как они впервые ограбили винный магазин.
Беру чашку. За последние три дня я, по-моему, вообще ничего не ел, только пил кофе. Должен, по идее, уже по стенкам бегать. Наверное, именно поэтому чуть не набросился на ее отца.
— Лила, иди обратно в зал. Я не... Не могу... — качаю головой.
Я столького не могу. Например, рассказать ей правду о своих чувствах. И в то же время прилично соврать сейчас тоже не получится.
Я так тебя хочу, сделал бы что угодно, чтобы тебя заполучить.
Пожалуйста, не позволяй мне.
— Мы же были друзьями. Даже если ты ничего больше ко мне не чувствуешь.
— Мы по-прежнему друзья, — повторяю почти на автопилоте; как бы я хотел, чтобы это была правда.
— Ну и хорошо, — она присаживается рядом. — Тогда не злись на меня. Я не пытаюсь тебя охмурить, ничего подобного.
— Хм, то есть за свою добродетель можно не беспокоиться? — фыркаю я в ответ. — Ну, спасибо и на том.
Лила закатывает глаза.
— Нет, я понимаю, зачем ты пришла. Наверное, тебе приятно, что он мертв.
Вспоминаю слова Захарова: «После его смерти тебе спокойнее спать по ночам». Нет, я отказываюсь так думать.
— Теперь ты чувствуешь себя в безопасности.
Лила смотрит на меня с изумлением, словно поверить не может в услышанное, а потом смеется:
— Трудно снова стать девочкой — человеком с руками и ногами. Носить одежду, ходить в школу. Снова
— Что?
— Будто... Не знаю. Это же похороны твоего брата, мне следует спросить, что чувствуешь ты.
Делаю большой глоток. Как кстати этот кофе.
— Вот уж о своих чувствах я бы сейчас меньше всего хотел рассказывать.
— Я умею утешать. — Улыбка у нее получается жестокая.
— Полегче, мы ведь бережем мою добродетель! Давай, ты что-то собиралась сказать.
Она задумчиво пинает стенку. У ее черных начищенных туфель открытый носок — видно ноготь большого пальца, накрашенный ярко-синим лаком.
— Ладно. Ты когда-нибудь злился по-настоящему сильно? Будто весь мир готов разнести в пух и прах, и все равно будет мало? Когда не знаешь, как успокоиться, и от этого пугаешься, но из-за страха только злишься еще больше?
— Я думал, мы договорились не обсуждать мои чувства.
Стараюсь говорить беззаботно, потому что очень хорошо понимаю, о чем она. Как будто Лила вслух выразила мои собственные мысли. Девушка уставилась в пол, уголки губ дрогнули.
— А я вовсе не их обсуждаю.
— Да?
— Иногда я ненавижу все на свете. — Она смотрит на меня серьезно.
— Я тоже. Особенно сегодня. Даже не знаю, что должен чувствовать. К Филипу. Ну, понимаешь: мы не в очень хороших были отношениях. Само собой. А я тут все вспоминаю. Стыдился ли он того, что сделал со мной? Может, именно поэтому не мог мне в глаза смотреть? Но ведь именно Филип отказывался меня простить. Мы, можно сказать, сквитались — ладно, даже не совсем сквитались, но все-таки. Но он упорно не признавал свою вину и меня считал врагом. Будто я перестал для него человеком быть. Братом.
Не надо бы все это говорить, но я не могу остановиться:
— И ты. Ты была моим единственным настоящим другом. Ну, еще школьные друзья, но обычно мама все портила, или мы меняли школу из-за ее очередной аферы, или они узнавали про мою семью. И все. А ты совсем другое дело.
Когда-то я мог тебе все рассказать, вообще все — а потом думал, что убил тебя, а теперь ты наконец вернулась, а я не могу... Ты... Она отняла...
Лила быстро наклоняется. Чувствую на своей щеке ее мягкие губы.
Закрываю глаза. Какое теплое дыхание. Стоит лишь чуть наклонить голову, чуть-чуть поддаться, и получится настоящий поцелуй. Поцелуй Лилы смоет прочь скорбь, боль и вину. Я хочу этого больше всего на свете.
— Ты думаешь, что не можешь получить всего, чего так жаждешь. Но ты сможешь, — говорит она тихо, стирая помаду с моей щеки. — Просто еще не знаешь об этом.
От прикосновения ее перчатки у меня вырывается вздох.
С речами покончено, и дедушка ведет меня к черному лимузину. Усаживаюсь на заднее сиденье возле матери. Она уже открыла мини-бар и наливает себе что-то темно-коричневое в стакан для виски. Следом забирается Баррон.