Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
– Нет… – выдавил Коул, и его кожа стала такой бледной, что просвечивала, покрытая мурашками. – Вот что за ритуал ты создала? Самоубийство?! Довольно с меня! Я тебя слушал, теперь ты послушай. Ты сделаешь это только через мой труп!
– Это можно устроить.
Навахон одним невесомым жестом рассек воздух в опасной близости от щеки Ферн, когда та приблизилась, но она успела отвести голову назад. Выпад Коула вдруг перехватила другая рука – мужская и мускулистая, в закатанном свитере с идентичной меткой.
– Уйди с дороги, Гидеон!
Вместо этого он ударил Коула тупым концом копья в живот и выбил у него из рук навахон.
– Ой, только не делай вид, что ты не рада, – закатила глаза я, равнодушно взглянув на Ферн, пока избавлялась от платья. – Придумай я иной ритуал, ты бы все равно не оставила меня в живых. Ты ненавидишь вовсе не Викторию… Ты ненавидишь меня за то, что она была со мной, а с тобой – нет.
– Есть ли разница? – пожала плечами Ферн. – Мы обе видели одно и то же будущее. Его не изменить. Ради Джулиана я могла бы помочь тебе выкрутиться… Но он этого не заслужил. Да, братец? – Ферн наступила сапогом ему на поясницу, вдавив каблук. Джулиан фыркнул, елозя на земле и пытаясь подняться, но вереск на пальцах Ферн переливался сиреневыми пятнами, как флуоресцентная краска.
Блуждающие огоньки замигали, возмущенные происходящим, на что Ферн, раздраженно притопнув, отправила их прочь. Берег застелила тьма, но ненадолго: огоньки, словно живые свечи, рассредоточились по поляне и обрели временное пристанище в тыквенных фонариках. От этого зрелища сделалось жутко: десятки голов, улыбающихся в ночи, смотрели на мою ритуальную казнь. Казалось, если прислушаться, можно услышать их смех.
– Одри, не делай этого! – раздались голоса Коула и Джулиана. Один боялся за меня, а другой – за нас обоих, зная, что вот-вот случится, но не в силах даже сказать об этом.
Я остановилась на краю пирса. Ветер гнал круги по воде: она была ледяной, как прорубь, и у меня застучали зубы. Лихорадка после ритуала Джулиана давно прошла, оставив после себя лишь слабость и озноб. Я тоскливо оглянулась на свое шерстяное платье, брошенное на песке: в одной белой майке, хоть и длинной, было ужасно некомфортно.
– Тебе помочь? – громко спросила Ферн, заняв лучшее место в первом ряду – прямо на стыке желтой травы с мелкой галькой и серым песком.
Коул стоял чуть дальше, на коленях, скрученный Гидеоном, которому едва хватало сил удерживать его. Оставив на брате по меньшей мере дюжину синяков, ссадин и даже укусов, Коул едва дышал, забыв обо всем, о чем я просила. Его карие глаза казались черными, блестели, как те агаты, что держали мой ковен взаперти. Его рот, приоткрытый и изогнутый серпом, беззвучно молил остановиться – не то меня, не то Ферн. Набравшись смелости и повернувшись, я снисходительно улыбнулась ему, делая шаг вперед.
– Ты должен мне две коробочки китайской лапши.
Брови Коула поползли вверх, выдавая недоумение, но затем он замер, вспомнив, и его сопротивление ослабло.
«Каждая Верховная ведьма рождается при странных обстоятельствах. В нашем ковене ходила легенда, что, если Верховная родилась в мороз – она никогда не мерзнет, а если в воде – следовательно, не может утонуть. Правда, я не проверяла…»
– Ох, как долго, – закатила глаза Ферн, не выдержав. – Давай я все-таки помогу!
В тот же миг мои лодыжки налились тяжестью
Чей-то крик позади поднял ввысь стаю полусонных птиц.
Секунды падения будто длились целую вечность, а затем ледяное озеро гостеприимно приняло меня в объятия и выжгло из легких весь кислород. Обломки торчащих досок зацепились за одежду, царапая. Я потащила их вместе с собой на дно, стремительно утопая под тяжестью заклятия.
Шамплейн простиралось на сотню метров в глубину, а я все падала и падала, погружаясь в его недра под толщей воды. На поверхности танцевали лунные блики. Гладь напоминала слой прозрачного стекла – такое тонкое, хрупкое, но навсегда разделившее меня с остальным миром. Однако в тот миг, когда мои ступни коснулись дна, я вдруг испытала покой. Созерцая, как в непроглядной темноте, разгоняемой тусклым свечением моих пальцев, проплывает каскад мелких цихлид, я зарылась ногами в песок. И в тот момент запас воздуха иссяк: в груди нещадно запекло.
Пожалуйста, пусть легенда окажется правдой!
Вздох.
Легкие заполнились озером – и я стала его частью. Распираемые холодом, они нестерпимо ныли. Однако голова не кружилась, а тело не билось в агонии: лишь содрогнулось несколько раз, противясь давлению, растущему внутри вместе с магией моего рождения. Та была броней, делающей меня неуязвимой для излюбленной казни инквизиторов.
Я больше не тонула. Я дышала.
И, подогнув ноги так, чтобы удобно усесться на дне Шамплейн, я приставила к плечу руку, воображая скрипку. Те крупицы верховенства, что еще теплились во мне, как надежда, исчезли вместе с последним движением пальцев.
Ритуал наконец-то был завершен.
Первую минуту ничего не происходило. И вторую минуту тоже. Абсолютная тишина, как вакуум – вода заложила уши. Выжидая неизвестно чего, я перебрала пальцами мелкие камешки, которыми было застелено дно. Они, подсвеченные моей магией, напоминали драгоценные малахиты: зеленые, светящиеся, как я сама, мысленно повторяющая заклинание светлячков, чтобы не оказаться в кромешной тьме.
– Смотри на меня, Джулиан! Дыши же!
Это прозвучало так близко и вместе с тем далеко – здесь, на глубине, и одновременно там, на берегу. Связанная с братом и кровью, и солнцем, от которого спину щипала вода, я слышала его. И видела тоже: Джулиан, распластанный на траве, сотрясался в конвульсиях. Из его рта вытекала вода, так много, будто он выпил Ниагарский водопад. Джулиан хрипел и захлебывался, ведь из нас двоих только я была рождена в Шамплейн. Только я не могла утонуть.
– Джулиан! Rhowch ef…
Ферн пыталась удержать его голову на своих коленях, повторяя заклинание за заклинанием, пытаясь разорвать нашу с ним связь, порожденную ритуалом. Звучание скрипки не просто забирало мою магию и, деля ее пополам, отдавало ему – оно буквально делало нас единым целым. Я слышала все, что происходило с ним. Я видела, как мой брат медленно наливается синевой, раздирая ногтями горло. Как белки его глаз окрашиваются в красный и как тяжелеет пиджак от исторгаемой воды. Я чувствовала то же, что чувствовал он, умирая, – нескончаемый страх, растерянность и небывалую тоску по семье.