Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
– Черт, – вздохнул тот, когда повернул кран в раковине, чтобы сполоснуть тарелки, но вода почему-то не полилась. – Кажется, снова насос заглох.
Гидеон прошел в ванну и дернул кран там, но результат был таким же: из душа не брызнуло ни капли.
– Одевайся, – сказал он Коулу, когда тот уже заправил диван простыней. Кинув ему в руки куртку, Гидеон зашнуровал сапоги. – Колодец в ста пятидесяти метрах от дома. Как раз растрясем ужин! Только возьми фонарь, Чего смотришь? Мне нужна помощь. Или ты не хочешь мыться? Вдобавок у нас на кухне гора грязной посуды, которая, кстати, на
– Вот поэтому я к тебе и не приезжаю. Какие-то колодцы… Ты слышал, что уже канализацию давно изобрели? Слава урбанизации! – буркнул Коул, застегиваясь.
Я приободряюще подмигнула ему, незаметно кивнув на Гидеона. Пройтись вдвоем и обсудить все, что лежит на душе, – у мужчин самый нелюбимый способ выяснить отношения, но он же самый верный для кровных братьев. Понимая, что его ждет серьезный разговор, Коул набрал в легкие побольше воздуха и вышел из дома за Гидеоном.
Когда дверь за ними хлопнула, я переоделась в пижаму и, опустившись на подушки, снова уткнулась в телефон. Сохранив в галерее фотографию отца, я долго рассматривала ее, свесив с дивана руку и почесывая холку Бакса, пристроившегося на ковре у камина.
Спокойствие продлилось недолго: крыша дома загудела, будто вместо дождя с неба падали гвозди. Тот же звук, что я слышала на кухне. Я напряглась и, отложив смартфон, резко села на диване. Нечто снова загрохотало по черепице, продвигаясь от одной части дома к другой.
Бакс вздернул голову и, навострив уши, гавкнул в пустоту.
– Тише, – я похлопала его по боку и взглянула на время: гримы не возвращались уже второй час.
За спиной мелькнула тень. Она скользнула вдоль перил лестницы и юркнула в коридор, промчавшись мимо гостиной и кухни.
– Эго? – позвала я, вставая на ноги. Бакс кинулся впереди меня, и из его груди доносилось предостерегающее рычание.
Медленно, шаг за шагом, я прошла до арки и выглянула. Лицо защипало от сухости ноябрьского воздуха: ветер вольно гулял по дому, ворвавшись через входную дверь, которую кто-то оставил открытой. В небольшую щель протекал свет садовых фонарей, а листья шуршали на пороге.
– Стой! – шикнула я на Бакса, когда он пролез у меня между ног и бросился во двор.
Застонав, я обулась и накинула сверху пижамы пальто, выскакивая следом.
Я облокотилась о крыльцо, вглядываясь в темноту, чтобы различить силуэт Бакса и затащить его обратно в дом раньше, чем Гидеон вернется и обнаружит пропажу любимого пса. Ветви голых деревьев раскачивались, скрюченные, как переломанные пальцы. Свет фонарей, окружающих конюшню, мигал. Оттуда доносилось беспокойное ржание лошадей. Я не успела даже спуститься с лестницы, когда его перебил пронзительный детский визг.
– Марта! – крикнула я, бегом устремившись к амбару.
Окна на втором этаже зажглись. Издалека я услышала топот и голос Ганса: успев задремать, он проснулся от худшего, от чего только может проснуться отец. Пока Ганс только спускался вниз, я уже преодолела расстояние до конюшни и залетела внутрь.
– Марта!
Свет инфракрасных ламп, греющих стойла, освещал пол, усыпанный сеном, но Марты нигде не было видно. Лошади шумели, цокали копытами, пытаясь вырваться, будто их напугал дикий
Я огляделась повторно и, заглянув в каждое стойло, прошла конюшню вдоль и поперек, пока не заметила, что одна из горсток сена примята.
– Марта?
Она жадно глотнула воздух, и чары прячущего заклятия спали. Ее лицо порозовело от слез. Забившись под полки со сложенными попонами, она обнимала собственные коленки и дрожала, одетая в легкую белую ночнушку под дождевиком. Вокруг нее были рассыпаны зеленые яблоки.
– Что случилось? – спросила я, садясь рядом. – Что ты здесь делаешь?
– Я пришла покормить Кэссиди, – всхлипнула Марта надрывно. От слез даже ее искусственный глаз сделался влажным, блестя в красном свете. – Мы ведь так и не угостили ее яблоками, помнишь? Я не хотела разбудить папу и пришла одна, а потом… Появилось оно, – Марта ткнула пальчиком в раздвинутые ворота конюшни, снятые с щеколды. – Вон там. Я сделала, как ты учила, и спряталась… Оно сказало, что вернулось за мной и хочет закончить начатое.
В груди у меня похолодело. Кожа сделалась гусиной, но, стараясь не выдавать страх, я усадила Марту обратно и загородила ее десятикилограммовыми мешками с кормом.
– Сиди тихо, ладно? Если услышишь что-то – используй чары, – велела я, и глаза Марты округлились еще сильнее. Она попыталась схватить меня за руку, но я мягко отстранила ее и укрыла своим пальто сверху. – Все будет хорошо. Просто будь здесь. Папа скоро придет за тобой.
Марта выдавила невнятный кивок, а я, убедившись, что ее не видно за баррикадой, пробежала мимо ржущих лошадей и снова очутилась на улице. Ганс уже стоял на тропе, освещая себе путь фонарем. Его луч ослепил меня, и, закрывшись рукой, я приложила указательный палец к губам.
Ничего не понимающий, он затих. Я видела, с каким трудом это дается ему, ищущему глазами свою малышку, и поэтому безмолвно кивнула ему на конюшню. Ганс облегченно выдохнул, двинувшись к ней быстрым шагом, но замер перед самым входом, уставившись куда-то вверх.
Луч его фонаря медленно поднялся выше, освещая черный сопящий сгусток, сидящий на крыше конюшни в белой костяной маске.
Существо, на совести которого был с десяток жертв и которое я поклялась остановить, выжидало чего-то. Оно было все так же облачено во тьму, как в мантию, и почти сливалось с ночью. Лезвия, торчащие из пергаментных пальцев вместо когтей, вонзались в крышу, чтобы удержать баланс на ее козырьке. Существо вдруг застрекотало, как кузнечик, и накренило вбок голову, у которой не было шеи.
Оно все подобралось, сгорбилось, а затем забарабанило когтями по металлу, свешиваясь с крыши к застывшему Гансу.
– Беги! – выкрикнула я и прежде, чем существо издало чудовищный рев и обрушилось на него, взмахнула рукой.
Это произошло так быстро, что я даже не заметила – третий дар. Очередная жемчужина ожерелья, спрятанного под пижамой, обожгла шею. Телекинез снес существо с его бесплотных ног, и оно покатилось по крыше, вереща. Я же схватила Ганса и толкнула в спину, заставляя бежать к дому. Глаза его сделались желтыми, как у волка, но, сдержавшись, он неохотно послушался меня.