Ковбой без обязательств
Шрифт:
Она вздрогнула, глаза расширились, ресницы опустились и снова поднялись.
— Это неправда.
— Это так, — на одну неосторожную секунду я позволил себе наклониться ближе. Достаточно близко, чтобы уловить легкий запах клубники на ее коже. Достаточно близко, чтобы вспомнить, как мы сгорали друг для друга, когда были только мы и больше никто. Мой взгляд опустился к ее губам, и она выдохнула, слегка приоткрыв их.
— Руби многое пережила.
Она посмотрела на мою дочь, и взгляд смягчился, скользя по ее спящему телу. Когда она снова посмотрела
— Я просто помогала, Кольт. Я не знаю, на что, по-твоему, я способна.
Я сглотнул, чувствуя, как прежнее, безрассудное желание поднимается прежде, чем я успеваю его подавить.
— Я прекрасно знаю, на что ты способна. В этом и вся чертова проблема.
Она медленно покачала головой.
— Кольт, — выдохнула она, и звук моего имени на ее губах пробрался мне под кожу.
В ее глазах были тени, которых я раньше не видел. Колебание, заставившее меня задуматься, что произошло за годы нашей разлуки. Я вспомнил голос ее отца тем летом, когда он позвонил ей, холодный и отстраненный даже в просьбе поехать с ним.
Я подумал о бриллианте, который она, должно быть, носила. О кольце, выбранном мужчиной, который никогда не видел, как она в полночь забирается на крышу его пикапа и придумывает названия созвездиям, показывая их пальцем. Я задумался, видел ли он ее когда-нибудь, согнутую пополам от смеха, задыхающуюся, или лежащую на воде в озере, когда она говорит о своих мечтах, а он рядом держится на плаву и ловит каждое слово.
Ее отец говорил, что я — всего лишь этап. Что я — дикая вспышка перед тем, как она остепенится и станет полезной. И стоя здесь сейчас, я видел, во что это ей обошлось. Стены, которые она возвела вокруг себя, были слишком заметны. Кирпич за кирпичом, осторожно и тщательно. И что-то во мне яростно восстало против них.
Я ненавидел себя за то, что когда-то позволил ей поверить, будто ее трудно любить. Когда любить ее было самым простым, что я когда-либо делал.
Руби пошевелилась между нами, и ее тонкий голос разрушил чары.
— Блэр, — пробормотала она мне в плечо, сжимая руки вокруг моей шеи.
Я провел ладонью по спине Руби, пытаясь ее успокоить.
— Я с тобой, родная, — прошептал я, и она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня.
— Папа? — голос был маленький, вязкий от сна.
— Я здесь, малышка, — я убрал прядь волос с ее разгоряченной щеки.
Руби медленно моргнула, снова уткнулась лицом в мою рубашку и прижалась крепче, но сонные глаза все же искали взглядом Блэр, пока не нашли.
— А Блэр может поехать с нами? — прошептала она. Слова были смазанными от сна, но все равно резанули меня насквозь.
Я замер, зажатый между сонной просьбой Руби и тем, как Блэр качнулась, неуверенная, будто боролась с порывом сказать «да». Я хотел дать Руби весь мир. Но если я впущу Блэр, если позволю ей сделать еще хотя бы шаг за линию обороны, которую я выстраивал годами, пути назад не будет. Та боль под ребрами, которую я пытался прижечь все последние десять лет, вспыхнула
Блэр сглотнула, протянула руку и провела пальцами по ладони Руби.
— Твой папа теперь с тобой. Давай ты отдохнешь, а я зайду к тебе позже?
Голова Руби разок качнулась, веки уже снова опускались.
— Хорошо, — пробормотала она мне в воротник. — Но с тобой мне лучше.
Я поймал взгляд Блэр поверх головы Руби, и откровенная нежность в ее глазах заставила меня напрячься от желания и тревоги одновременно. Мне следовало отвернуться, но я не смог разорвать этот контакт, даже когда на лице Блэр проступила тень вины и она наконец опустила взгляд.
Она подошла к креслу-качалке в углу гостиной и сняла с его спинки толстовку. Синяя ткань была поношенной и выцветшей, а по груди белыми облезающими буквами было написано «Duke University». Ее пальцы задержались на мягком хлопке, будто обводя невидимое воспоминание, прежде чем она протянула вещь в нашу сторону, позволив ткани свободно свисать с вытянутой руки.
— Хочешь взять с собой? — осторожно сказала она. — Тебе она велика, но… — она запнулась, сглотнула. — Она помогла мне пережить несколько тяжелых ночей.
Руби моргнула и потянулась, сжав рукав в кулачке.
— Она мягкая, — сказала она и уже терлась щекой о ткань, как о спасительный якорь. — Она твоя?
Блэр кивнула, глаза блеснули в рассеянном солнечном свете.
— Да. Но ты можешь взять ее, пока она тебе нужна.
Еще немного напряжения ушло из тела Руби, и она ослабила хватку на моей шее, позволяя мне чуть отстранить ее от себя. Блэр надела толстовку на Руби, и ткань полностью ее поглотила. Я хотел отступить, увеличить расстояние между нами, но ноги не слушались. Рукава доходили Руби только до локтей, когда она крепко завернулась в толстовку, глубоко вдохнула запах ткани и снова прижалась ко мне.
— Спасибо, — прошептала Руби.
Запах Блэр окутал нас обоих, согрел моего ребенка, и я оказался между благодарностью за то, что это приносит Руби покой, и чертовски сильным сожалением.
— Пожалуйста, — сказала Блэр. Ее рука зависла над спиной Руби, прежде чем опуститься на ткань толстовки. — Я проверю, как ты, сегодня вечером, хорошо? Я напишу твоему папе.
Голова Руби снова качнулась, глаза уже закрывались.
— Обещаешь на мизинчиках? — пробормотала она мне в шею, но все же протянула руку к Блэр.
Блэр посмотрела на мою малышку с такой нежностью, что мне захотелось одновременно заслонить Руби от нее и умолять никогда не отводить взгляд.
— Обещаю, — сказала Блэр, голос слегка дрогнул, когда она сцепила свой мизинец с Руби и легко сжала. В этом простом жесте было столько невысказанных сложностей, что их хватило бы на целую жизнь.
Блэр подняла на меня глаза, и между нами словно произошел целый разговор, который ни один из нас не осмелился произнести вслух. Дыхание Руби стало ровным у моей шеи, а мое застряло в горле. Я не мог оторвать взгляд от Блэр, даже уговаривая себя отвернуться.