Коварныи? супруг
Шрифт:
Я останавливаюсь перед своим домом и смотрю на входную дверь, испытывая противоречивые чувства. Уже в третий раз за неделю я приезжаю домой и не могу войти. К этому времени у Сиерры было достаточно времени, чтобы осмыслить случившееся, и она достаточно умна, чтобы понять, что я должен был кого-то убить, чтобы оправдать то количество крови, которым я был покрыт. Я не могу смириться с мыслью, что встречусь с ней и не найду в ее глазах ничего, кроме ужаса и страха. Я отчаянно цепляюсь за это пространство, наполненное неизвестностью, в котором я существовал.
Я вздыхаю, сдавая назад, и продолжаю бесцельно колесить по городу, как делал это каждый вечер на протяжении последних двух недель, и в итоге оказываюсь перед домом своего лучшего друга, даже не подозревая об этом. Опять. Я делаю глубокий вдох и кладу руки на руль, а затем упираюсь в него головой. Что, черт возьми, я собираюсь делать? Как мне смотреть в глаза своей жене, зная, что я навсегда разрушил ее представление обо мне? Я всегда знал, что я гнилое яблоко, но, черт возьми, когда дело касалось ее, я так отчаянно хотел быть хорошим, достойным. Я не хотел, чтобы она знала о том зле, которое живет во мне, о том, что я сделал, чтобы защитить свою семью. Она никогда не поймет — ее не воспитывали так, как меня, не учили стрелять, вместо того чтобы учить ездить на велосипеде.
Я вздрагиваю, когда дверь моей машины открывается, и глаза мои расширяются, когда Дион садится в мою машину.
— Я ничего не говорил последние три ночи, когда ты парковался перед моим домом, — говорит он, откинувшись на спинку сиденья. — Я понимаю, каково это — не хотеть говорить и не знать, куда идти, но так продолжаться не может. Скажи мне, почему ты здесь и выглядишь так, будто кто-то переехал твое гребаное домашнее животное, когда ты должен быть дома со Сиеррой.
Я вздыхаю и щиплю себя за переносицу.
— Я облажался, — признаю я.
Он напрягается, явно стараясь изо всех сил не выдать своего беспокойства, но я слишком хорошо его знаю.
— Что ты сделал?
Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно, испытывая противоречивые чувства. Дион всегда был единственным человеком, с которым я мог поговорить, единственным, кому я мог сказать все, не боясь осуждения, но сейчас все иначе. Я не могу рассказать ему всю историю. Я не могу рассказать ему, что грубо разговаривал с Сиеррой, что безжалостно трахал ее лицо, вместо того чтобы относиться к ней с заботой и терпением, которых она заслуживает. Она сказала мне использовать ее, и я, черт возьми, использовал.
Я потерял себя в ней, на несколько мгновений забыл обо всем, кроме нее. Я был так далеко, что чуть не лишил ее девственности на чертовом полу в нашей гардеробной. Она даже ничего не сказала, не остановила меня, но я знаю, что она всегда бы обижалась на меня, если бы наш первый раз был окутан дымкой гнева.
— Просто скажи мне, — говорит Дион, его голос мягкий. — Ты знаешь меня, Ксав. Ты не можешь сказать ничего такого, что я бы воспринял неправильно.
Я опускаю взгляд на свои руки, сожаление поселяется глубоко в моей груди, пока я пытаюсь определить, какие части
— Анонимный источник связался со мной и прислал фотографию Валерии, которую ни один брат не должен видеть. — У меня сводит желудок, и я стискиваю зубы. — Они приковали ее к кровати. Это было... это было чертовски ужасно. Она никогда не говорила мне, что с ней случилось, но догадаться было нетрудно. Но увидеть это? Это разорвало меня на части. Я не могу поверить, насколько сильна моя сестра, как много она пережила в тишине и как хорошо она себя чувствует после возвращения домой.
Я наклоняюсь вперед и опускаю голову на руль, делая глубокий, успокаивающий вдох. Мне нужно было выговориться, а я даже не осознавала этого.
— Они пытались шантажировать меня, сказали, что разошлют фото в СМИ и все другие источники, которые могут ее искать, а я ни за что не позволю кому-то разрушить весь тот прогресс, которого она так старательно добивалась. Я нашел этого ублюдка и сделал так, чтобы он больше никогда не заговорил, а потом нашел всех людей на фото. — Я вздыхаю и зажмуриваю глаза, испытывая беспокойство. — Сиерра видела, как я вернулся домой весь в крови.
Дион на мгновение замолкает.
— Я бы сделал то же самое, Ксавьер. Если бы это была Сиерра, они бы месяцами находили части тела по всей стране.
Я невесело улыбаюсь, мое дыхание немного ослабевает.
— Я показал Сиерре части себя, которых я хотел бы, чтобы не существовало, и теперь я не знаю, как встретиться с ней лицом к лицу. У нее будут вопросы, на которые я не смогу ответить, и я боюсь, что вернусь домой и увижу, что она смотрит на меня так, будто я вышел из ее самого страшного кошмара, будто я тот, кого она боится.
На мгновение он умолкает.
— Она ведь не была испугана, правда? Даже когда ты вошел с кровью на руках, она тебя не боялась.
— Откуда ты это знаешь?
Дион улыбается и качает головой.
— Она знает тебя лучше, чем ты думаешь, Ксав, да и я тоже. Я бы никогда не позволил тебе жениться на моей сестре, если бы думал, что ты когда-нибудь будешь представлять для нее угрозу, так что перестань корить себя за то, что сделал то, что должно было быть сделано. Ты забыл, что помог мне поймать отца Фэй, когда я узнал, что он всю жизнь подвергал ее физическому насилию? Я бы сделал то же самое на твоем месте, и это не обязательно делает меня плохим человеком, не так ли?
— Это другое, — пытаюсь я сказать ему. Я даже не уверен, почему я здесь. Я должен был знать, что мой лучший друг не оставит меня в покое, не попытавшись поговорить со мной. Он отказывается признать, что мне уже не помочь, не спасти.
Дион сжимает мое плечо, и я поворачиваю лицо, чтобы посмотреть на него.
— Ксав, ты лишил ее возможности по-настоящему узнать тебя, полюбить тебя, показав ей только то, что, как ты думал, она хотела увидеть. Может, это и к лучшему. Она должна была это узнать, и лучше, чтобы она узнала об этом раньше, чем позже.