Кошачий глаз

Авелин Клод

Лицо Мерсье выражало искренний интерес.

— Вы не сочтете за нескромность, если я спрошу, что это были за картины? А может, вы хотите сначала сделать у меня обыск?

— Я был бы очень удивлен, — сказал Бело, — если бы после воскресной трагедии вы хранили что-нибудь у себя. У нас есть доказательства получше.

Мерсье расхохотался, но в глазах его была тревога.

— Свидетели! Вы привезли свидетелей из-за океана! Пусть войдут, я налью им и вам шампанского! Это подсластит им горечь бессмысленного путешествия, а вам — глупой ошибки.

— Избегайте напрасных трат, — сказал Бело, беря со стула шляпу. — Встреча произойдет в другом месте.

Мерсье перестал смеяться.

«Сейчас разыграется

сцена из фильма, — подумал Бело, — в которой главарь банды вырывается из ловушки, убивая при этом десять человек. А нас только двое».

— Вы хотите вызвать скандал, после которого я вынужден буду закрыть ресторан? Вы желаете меня разорить?

— Только от вас зависит, чтобы этого не произошло. Пойдемте на улицу Конкорде, там нас ждет машина.

Мерсье глубоко вздохнул.

— Разрешите мне хотя бы предупредить метрдотеля.

— Этим займется наш человек.

— Так вы пришли с подкреплением? Ну, и как долго будет тянуться эта… очная ставка?

— Я вам желаю, чтобы все кончилось как можно быстрее.

Симон открыл дверь. Из зала слышался гром аплодисментов. В коридоре появилась Джина Герман.

— Что случилось, дорогой Мерсье? — бросила она. — Вы не пришли меня послушать?

— Все претензии — к этим господам, Джина. Меня похищают.

Она засмеялась. «Что за смех, — подумал Бело. — Перед ним меркнут грехи Содома и Гоморры!»

— Боже мой! — воскликнула Джина и сделала Симону глазки. — Вы гангстеры?

— Хуже, — сказал Мерсье.

— Господин Мерсье шутит, — отеческим тоном произнес Бело. — Мы его друзья. Идемте, господин Мерсье.

3

Сидя на краю нар, Жан-Марк уже целые сутки ждал, когда за ним придут.

Американец! Мысль о нем бросала его в дрожь. Этот выродок убил Югетту и надругался над ее трупом, сделал все, чтобы свалить на него это преступление, торговал в Америке его Ван Гогами! Почему полиция не расспрашивала его дальше, когда он по словесному портрету узнал американца? Все это подозрительно. К тому же его не выводят на прогулку. Он не дышит свежим воздухом, проводит время в полном одиночестве и в абсолютной тишине. Они хотят, чтобы он понемногу сошел с ума. Что он им всем сделал, что он сделал Югетте? Она стоит перед его глазами такой, какой он видел ее, убегая с улицы де ла Ферм, — безмолвная, с безграничным удивлением в глазах. Он не поступил бы так, если бы мог догадываться, что видит ее в последний раз! Он хотел послать ей телеграмму сразу по приезде в Лион. И что из того? Ведь ее рука лежала в чемодане! Нет, нет, она его не любила, только использовала! Встретив ее, он подумал, что избежит судьбы Берже — деда, отца, дяди! Они имеют то, чего заслуживают, а не заслуживают они ничего! Но он художник! Он заслужил, чтобы им восхищались, чтобы его выставляли в лучших галереях мира, где женщины, прекрасные, как Югетта, будут падать в обморок от восторга перед его «Берегами Соны» и «Люксембургским садом!» А на самом деле серьезно к нему относится только эта старая сумасшедшая, его бабушка! И что он получил, что выиграл? У Пижона он подделывал картины легально, а за это же самое занятие у Югетты — небо в клеточку! И еще одно непонятно… Если он теперь — обвиняемый, то почему комиссар не предложил ему поискать адвоката? Всматриваясь в дверь, он ждал, что в камеру войдет адвокат и скажет: «Мне поручено защищать вас!» Что толку от этих назначенных адвокатов? Им все равно, чем кончится процесс. Бабушка найдет ему хорошего адвоката и заплатит ему из своих сбережений. Да, из своих, потому что он не тронет того, что оставил у госпожи Беда. Об этом не может быть и речи! Никто не знает об этих деньгах, а госпожа Беда скорее даст разрубить себя на кусочки, чем выдаст его!

Разрубить… Рука Югетты, отрубленная американцем! Теперь ясно, что не Огюста, а она сама была его любовницей. Теперь этого мерзавца наконец нашли, и никто не приходит, чтобы утешить его, Жан-Марка, чтобы признать его правоту!

Послышались шаги, щелканье засова, и дверь открылась. На пороге стоял караульный, держа наручники.

— Который час? — спросил Жан-Марк, не зная, что сказать.

Караульный понял это как упрек. Часы показывали половину первого ночи.

— Это исключительный случай, — сказал он.

Исключительный случай? У Жан-Марка на лбу выступил пот. Обычного мошенника не вызывают среди ночи. Случилось что-то важное.

— Куда его вести? — спросил караульный дежурного полицейского.

Полицейский указал на кабинет Пикара.

«Что-то случилось», — еще раз повторил себе Жан-Марк.

Караульный постучал в дверь.

— Войдите, — раздался тихий, спокойный голос Пикара.

«Если он так тихо говорит, значит, в кабинете мало народу», — смекнул Жан-Марк.

Караульный осторожно открыл дверь.

4

Жан-Марк ошибся. Народу в кабинете было полно. Кроме Пикара и беспрерывно писавшего Трюфло, там сидели Бело в непромокаемом плаще, Симон и Блондель. Никто не говорил ни слова. В воздухе можно было вешать топор. У Жан-Марка от дыма заслезились глаза. Караульный снял с него наручники, отдал честь и ушел.

— Садись, — сказал Пикар и указал ему на одно из кресел, стоявших напротив стола.

Симон и Блондель сели сзади. У Жан-Марка было такое чувство, словно они сидят у него на плечах. Одно кресло оставалось пустым.

— Трюфло, — тоном приказа произнес Пикар.

— Слушаюсь, — ответил Трюфло.

Трюфло открыл двери в небольшой зальчик, где вчера Жан-Марк провел много часов, прежде чем вошел в кабинет.

Появилось трое мужчин, но Жан-Марк видел только одного. На этот раз Симону и Блонделю действительно пришлось буквально сесть ему на плечи, чтобы удержать его на месте!

— Это он! Убийца! — выкрикнул Жан-Марк.

— Ах ты сволочь! — в ту же самую минуту завопил Мерсье.

Тюссен и Бешамп схватили его за руки.

— Садитесь, господин Мерсье, — сказал Пикар. — Если вы немедленно не успокоитесь, нам придется принять меры.

У Бешампа и Тюссена была нелегкая задача: выпустить на арену разъяренного зверя и не дать ему никого сожрать.

Мерсье, весь красный, задыхался от бешенства, а его белая рубашка из-за наручников, надетых на него Блонделем, напоминала смирительную.

— Вы защищаете от меня эту мразь! Этого мерзкого труса, этого подонка! — орал он.

— Это убийца, — тихо повторял Жан-Марк.

Мерсье выглядел как сумасшедший, а Жан-Марк чувствовал себя сумасшедшим. В этом прокуренном помещении он встретился наконец лицом к лицу с чудовищем, подстерегавшим его в то страшное воскресенье. Ужас приковал Жан-Марка к креслу. Не было больше нужды держать его. Мерсье связали.

— Все произошло так, как я думал, — начал Пикар. — Знакомить вас не пришлось. Вы настолько любезны, что обвиняете друг друга в убийстве, которое мы расследуем. По крайней мере Берже обвиняет вас, господин Мерсье. Вы пока ограничиваетесь оскорблениями, сильными, но малообоснованными.

Он вызвал реакцию, которую ожидал. Мерсье, несколько притихший, чтобы лучше слышать, снова впал в ярость:

— Это уже предел всему! Малообоснованные оскорбления? Да нет такого слова, которого бы этот мерзавец не заслужил! Убийца? Да, конечно, он убийца. Но для меня, любившего эту женщину с юности, хоть и тайно, ее ужасная гибель, вид ее мертвого тела, нечто большее, чем убийство, понимаете?! И эта маленькая гнида, укравшая ее любовь, ее ласки, использовавшая ее, как только было возможно…