Кошачий глаз
Шрифт:
— Я спросил, не продавала ли она чего-нибудь, — вступил в разговор Симон. — Конечно, как все коллекционеры, ответили мне. Когда полотно ей надоедало, она продавала его, чтобы купить другое, обычно того же самого автора. Но она ни разу не продала ни одной картины Ван Гога. «Я в жизни не изменю своему Богу», — так она любила говорить.
— А по мнению этих господ…
— И дам, — уточнил Симон.
— …и дам, у нее были враги?
Симон и Блондель ответили отрицательно. Наоборот, у нее было много друзей среди коллекционеров такого же высокого уровня. Она встречалась с ними на больших вернисажах и на больших распродажах. Она была красива
— У нее не было официального поклонника?
— Никогда. Банкир и нотариус, у которых был Гайярде, очень удивились, узнав о «женихе», молоденьком, никому не известном парнишке без всякого общественного положения.
— Это все? — спросил Бело.
— Я был в Академии изящных искусств, — сказал Блондель. — К сожалению, по случаю Пасхи там очень мало народу, и я не встретил никого, кто бы знал Жан-Марка Берже, кроме сторожа. Но тому почти нечего сказать. Он уже обо всем читал в газетах. Ему не удалось вспомнить, откуда он узнал, что Жан-Марк работает у Пижона, но в декабре сторожу пришло в голову попросить Жан-Марка отреставрировать статуэтку Наполеона, у которой отбился краешек шляпы. Он хотел подарить ее старому армейскому другу, который…
— Ближе к делу! — сказал Бело с таким видом, словно подавал руку человеку, увязшему в грязи.
— Извините, шеф. Так вот, Жан-Марк взял работу и окончил ее намного раньше срока. «Я бросаю Академию по семейным причинам» — сказал он, возвращая фигурку. — «От места у Пижона придется тоже отказаться». Казалось, что его это радует.
— Ты ходил к реставратору?
— Нет, — ответил Блондель. — Я думал, вы сами заходите это сделать.
— Верно. Спасибо всем. Вы даром времени не теряли.
2
Со времени Людовика XV род Пижонов занимался реставрацией произведений искусства. Это была настоящая династия, значительно более сильная, чем королевская, с безупречной репутацией. Специализировались Пижоны всегда на керамике, но в их мастерских работали и скульпторы, и живописцы.
— Что касается живописи, то Жан-Марк Берже был несравненным специалистом, — сказал Луи Пижон комиссару Бело. — Он творил чудеса. Конечно, он пользовался нашими советами, но даже самые лучшие советы не делают мастера. Надо заметить, что таким работникам мы платим гораздо больше, чем они могут получить в любом другом месте. Я очень хотел, чтобы Жан-Марк и дальше работал у меня. Но тут вдруг недели за две, за три до Рождества он заявил мне: «Господин Пижон, вы всегда ко мне прекрасно относились, но теперь я нашел такую работу, что пальчики оближешь. К сожалению, я не могу объяснить подробнее. Это такое местечко, что я бросаю все, даже Академию!» Я ответил: «Поступай как знаешь, но я бы на твоем месте не пренебрегал дипломом, к тому же ты так одарен, что сможешь получить его без труда». А теперь, после смерти мадемуазель Сарразен, нашей лучшей клиентки, я узнаю, что они были обручены! Вы знали мадемуазель Сарразен?
— Нет, — ответил Бело, — нас обычно приглашают после смерти.
Господин Пижон, как и предполагал Бело, не счел это шуткой и не улыбнулся.
— Если бы вы ее знали, господин комиссар, вы бы сказали то же самое, что мы все в мастерской: «Быть не может!»
— Любовь слепа, — заметил Бело.
Господин Пижон опустил голову.
— Извините, но я со вчерашнего дня все думаю об этом и хотел бы поделиться с вами своими мыслями.
— Будьте
— Что может объединять двух художников, если не искусство? Жан-Марк — своего рода художник, о мадемуазель Сарразен тоже это можно было сказать. На первый взгляд — удивительно! Богатая парижанка и безвестный провинциал, женщина с большим опытом и этот молодой дебютант! Но только — на первый взгляд. Люди могут полюбить друг друга, если от одного произведения искусства получают одинаковое наслаждение. — Пижон поднял голову. — Я окончил факультет психологии, как видите, это иногда пригождается.
— Безусловно, — ответил Бело. — Вы допускаете возможность мести покинутого любовника?
— А разве могут быть другие версии? По-моему, тут все ясно.
— Вы знаете кого-нибудь из окружения мадемуазель Сарразен или Жан-Марка? Его коллеги в мастерской, вероятно, почти все были старше его?
— Да, — ответил Пижон. — Из окружения мадемуазель Сарразен я никого не знал. А что касается Жан-Марка, то, помнится, уже после его ухода я держал в руках письмо от его бабушки.
— А-а… Вы ее знаете?
— Нет. Она хотела узнать, работает ли ее внук у меня по-прежнему. Я ответил, что нет. Меня несколько удивило, что он не сообщил об этом семье.
3
— Войдите, — сказал господин Беда, не отрываясь от газеты. — Добрый день. Мне страшно жаль, но объявление «Мест нет» целиком соответствует действительности.
— Вы — господин Беда?
— Именно так, — ответил господин Беда и, увидев знакомый значок, встал. — Вы из полиции?
— Да, из криминального отдела. Комиссар Бело.
Беда поспешно подвинул ему кресло.
— Ох, господин комиссар, я имел честь прочитать в газете, что вам поручили расследовать это страшное дело! Прошу садиться! Вообразите, я уже сутки думаю, что лучше: идти в полицию или дождаться вас у себя, ведь именно здесь жил человек, так сказать, наиболее достойный внимания, если не считать несчастной жертвы… К тому же я хотел выразить благодарность парижской и лионской полиции — ни одна, ни другая не сообщили журналистам названия моей гостиницы. Такая реклама была бы губительна для любого дела, а для моего — в особенности! Знаете, когда я вчера открыл газету, мне просто плохо стало! Этот малый жил у нас почти год, мы относились к нему, как к сыну, и госпожа Беда… Жена подтвердит, когда вернется из магазина. Вы отдаете себе отчет?
— В чем?
— Ни в чем, ни в чем. Я не вмешиваюсь не в свои дела. Мне следует честно отвечать на ваши вопросы, а не самому задавать их.
— Если вы читали вчерашние утренние известия…
— Читал! Сначала в «Гран Журналь», потом в других газетах.
— Если вы читали газеты, то помните, вероятно, его показания по поводу замены чемоданов. Он показал, что во время ливня долго ждал такси в вашем обществе.
— Надо признать, так это и было. — Беда скрестил руки на животе и не двигался.
— И что через несколько минут после вашего ухода перед гостиницей остановился автомобиль американца. Они обменялись несколькими словами, погрузили чемоданы в машину и уехали.
— Конечно, конечно, — ехидно ответил Беда. — Значит, все это происходило, и я ничего не слышал? С моим-то слухом? Я, во время войны служивший связистом! Прочитав этот кусок, я просто-таки почувствовал себя оскорбленным!
— А если двери были закрыты? — спросил Бело. — Ведь сейчас мы ничего не слышим.
— Вы не слышите, а я слышу.