Корабли Санди
Шрифт:
– А что, там плохо было?
– Нет, не плохо. Кормили досыта, одевали, учили, наставляли уму-разуму. Но все же казенщина. Скучно. Каждый мечтал о доме. О родных. У кого нет, не так обидно. А у меня был родной дядя. Добро бы нуждался. А то ведь инженер, корабли строит. И своих детей нет. Страсть! Озлобился я тогда. Сначала на него, потом на весь свет. Все они, думаю, такие! Воспитательницы ему писали. Просили хоть когда навестить или письмишко прислать. Не прислал, не навестил.
Меня называли трудным. Что правда, то правда: трудно им со мной приходилось. Поди, не чаяли, когда от меня избавятся.
– Обязан!
– отрезал Рыбаков. Иван посмотрел на него с интересом.
– Я вижу, вы мне верите?
– Верю, парень. О твоей дальнейшей биографии догадываюсь. Вот что...Александр Кириллович поднялся со стула и пошел переодеваться.
Вернулся он из спальни в парадном костюме, с орденской планкой на груди.
– Скоро придет тетя Ксения, дожидайтесь ее,- приказал он Санди.- А ты, Иван, идем со мной. Не спрашивай, иди, когда тебе говорят.
А Иван и не спрашивал. Начиная с этой минуты он всем сердцем поверил Александру Кирилловичу, уже понимая, что этот человек не Стасику чета, что такого не довелось ему еще встретить на темной дороге, которой шел он долго-долго.
Как ни странно, но в этом парне, прошедшем огонь и воду, осталось еще много детски доверчивого. И Рыбаков это понял. Как понял всю ответственность этого момента в жизни Ивана... Обмани его теперь, и он снова бы покатился под откос. Счастье Баблака, что Александр Кириллович не был способен на обман.
Они шли пестрой, шумной улицей южного города в последнее воскресенье апреля. Подходил праздник. Оттого много народа на улицах, толпы у магазинов, оттого все спешат с покупками в руках. Группами шли улыбающиеся матросы, отпущенные на берег. Возле кино очереди на дневной сеанс. В небе весело рокотали учебные самолеты.
Рыбаков шел быстро и деловито, чуть припадая на левую ногу. "Был ранен!" - догадался Иван.
– Вот здесь,- сказал мастер.
Они вошли в квадратный каменный двор большого дома. Поднялись на третий этаж. Им сразу отпер седой худощавый мужчина, лет под пятьдесят. Звонок застал его, когда он надевал пальто. Он обрадовался гостям, засуетился.
– Куда собирался-то?
– Просто хотел пройтись. Успею. Раздевайтесь и проходите.
– Нет, мы идем... И ты пойдешь с нами, Дмитрий Сергеевич. Расскажешь этому парню все, что знаешь про Ивана Баблака. Это его сын, тоже Иван.
– Сын?! Но ведь он умер?
...Они стояли перед братской могилой. Кто-то положил у могилы букетик подснежников, кто-то веточку цветущего миндаля. Героев не забыли. Их имена были вырезаны в надгробии. Среди них Иван прочел имя отца. В глазах потемнело. "Простишь ли ты меня, отец?"
Смутно его помнил Иван. Уж очень коротко было детство, Уж очень мало с ним побыл отец. Отец! Он был очень молод, моложе Ивана. Веселый, простодушный
Гитлеровцы напирали, теснили к морю, расстреливали. Слепящие прожектора, треск, грохот, вспышки мертвящего огня, едкий дым. Люди спотыкались о трупы товарищей, обливаясь потом и кровью - своей, чужой, не разберешь! Еще четверть часа - и от батальона морской пехоты не останется ни одного человека. Упал мертвым командир. Истекающие кровью люди - уже ни одного, кто бы не был ранен,- дрогнули. Конец... И тогда, не принимая конца, выбежал вперед Иван Баблак. Правая рука его повисла, он уже не мог стрелять, но еще мог командовать.
– Вперед! За Родину!
– крикнул он несколько раз и, оглянувшись, увидел с волнением, что его услышали, что люди бегут за ним. Даже лежавшие на земле собрали последние силы, поднялись и бросились вперед. За Родину!
Снесли на пути проволочное заграждение, пробежали минное поле, не оглядываясь, чтоб не ослабеть. Фашисты встретили их гранатами. Советские люди ответили гранатами, штыками, автоматами, камнями, досками, просто кулаками... Так силен был этот неожиданный натиск, что немцы побежали. А раненые преследовали их, били и умирали. Так была отбита атака. Но рано было ликовать. Немцы получили подкрепление.
Снова началось сражение... Оставшиеся в живых шесть человек укрылись в доте. Гитлеровцы окружали медленно, но неотвратимо. Вокруг дота десятки трупов фашистских солдат, подбитый танк, обугленная машина.
Так прошли еще сутки. В живых оставалось уже четверо. Двоих отнесли к стене, закрыли им глаза. Вот кто эти четверо: парторг Дмитрий Сергеевич Куприянов, коммунисты Бурлака и Петров, беспартийный Иван Баблак. На четырех обреченных в осажденном доте смотрела смерть.
Не было воды (о, только бы глоток!). На исходе боеприпасы. А враг наседает.
– Рус, сдавайся!
– Простимся, друзья,- торжественно сказал парторг. Начали прощаться. Баблак словно не слышал. Он повернулся к парторгу и сказал:
– Дмитрий Сергеевич, я один здесь беспартийный. Хочу тоже быть коммунистом.
– Что ж, вступай...
Бумаги не оказалось. Петров вывернул карманы, нашел какую-то квитанцию.
– Вот пиши на обороте заявление. После боя дам тебе рекомендацию.
– Я тоже рекомендую!
– крикнул, не оборачиваясь, Бур лака и выпустил по врагу очередь из автомата.
– Товарищи!
– сказал парторг.- Собрание объявляю открытым. На повестке дня один вопрос: прием кандидатом я члены партии товарища Баблака. Какие будут предложения?
– Принять!
– Принять!
Через два дня советские войска, перейдя в наступление, отбросили гитлеровцев. Только тогда открылась дверь дота и вышел, рыдая, Куприянов: только что умер на его руках Иван Баблак; Петров и Бурлака погибли раньше...
– Вот они здесь лежат, мои друзья...- тихо сказал Дмитрий Сергеевич, держа кепку в руках.- Но как же мне сказали, что сынок Ивана умер? Зачем?