Корабли Санди
Шрифт:
– Может, запретили здесь строить?
– оживился Рождественский.
Он рассказал, что в газете была негодующая статья по этому поводу, подписанная видными писателями и учеными. Они доказывали, что роща неминуемо погибнет, как только строительство войдет в строй. Слишком велика будет "человеко-нагрузка" на единицу площади. Попросту говоря, люди так утопчут землю, что прекратится доступ кислорода к корням сосны, что резко ослабит жизнестойкость деревьев. В первую очередь погибнут сосны на опушке возле моря, где купальщики будут искать
В подавленном настроении все пошли завтракать. Но потом купались, плавали, и настроение несколько поднялось. Мы решили здесь отдохнуть с неделю. Разбили прямо на берегу палатку, сделали углубление для костра. Оказалось, что продукты на исходе. День только начался, и Баблак предложил сходить в поселок и что-нибудь подкупить. Мы с Ермаком вызвались помочь ему донести. Ата решила идти с нами. Я позвал и Ляльку, но она была какая-то надутая, мне показалось, даже заплаканная, и ничего не ответила мне. Так мы отправились вчетвером.
В поселке было шумно, пыльно и жарко. Мы зашли в магазин и купили крупы, макарон, масла.
– Теперь бы найти мяса, и порядок!
– сказал Иван. Мы пошли вдоль улицы, по теневой стороне - солнце уже крепко припекало. Шли, весело разговаривая и не предвидя, что на нашего Ивана надвигается беда.
Первым их увидел я. Они шли, заняв весь тротуар. Прохожие, завидев их, торопливо переходили на другую сторону, на солнцепек. На их лицах я уловил отвращение и страх. Надо бы и нам перейти на другую сторону.
Первым, чуть впереди, хотя казалось, он двигался всех ленивее и медленнее, вышагивал долговязый белобрысый парень со смазливым и наглым лицом. На нем была белая шелковая сорочка с засученными рукавами и шорты с тщательно отутюженной складочкой. Ноги у него были волосатые, худые и жилистые. Я бы не стал такие ноги выставлять на общее обозрение.
Второй парень, наоборот, был низок, коренаст и смугл. Над красными толстыми губами чернели подстриженные усики. Волосы его вились, как у барана (по-моему, это был явный перманент). Этот был в распашонке с "классическим" рисунком пальм и обезьян и в таких узких брючках, что ему, наверно, приходилось намыливать ноги, чтобы их надеть. Он нес в руках транзистор с высунутой метра на полтора антенной.
Третий парень, постарше, был очень неказист. Мало того, что он был безобразен, все черты его лица как бы сдвинулись с места: где неестественно удлинились, где ненормально укоротились,- лицо было совершенно асимметрично. Если сфотографировать одну половину лица и отдельно другую, получилось бы два разных лица! Самым страшным у него был нос: прогнутый на переносице (седловидный), с большими круглыми ноздрями, не опущенными вниз, как у всех людей, а поднятыми кверху. Он плелся позади. Баблак потом сказал, что его кличка в преступном
Я только хотел сказать: "Поглядите, ну и компания!" - как, повернувшись к Баблаку, заметил его бледность. Лицо его аж вытянулось. Он был бы рад свернуть в сторону, но компания его уже узнала.
– Волк!
– изумленно вскричал Жора Великолепный.- Откуда, старик, где подвизаешься?
Иван хмуро передал нам авоську с продуктами и сделал знак отойти.
Мы отошли шага на два, не больше. Ивана засыпали вопросами, половину из которых я не понял, так как они были на воровском жаргоне. Ермак понял все с детства он знал этот "язык".
– А это что за пацаны?
– поинтересовался Жора, окинув нас цепким, колючим взглядом, и вгляделся в Ермака.- Это же сын Стасика! Курочкин наследник! Как ты сюда попал, Ермачок?
Теперь я увидел, что "парню" было лет под сорок. Лицо его покрывала сеть мелких-мелких морщинок, вроде налепили паутину. И я вдруг интуитивно понял, что самый опасный из всех троих этот Жора Великолепный.
– А знаешь, Волк, твое счастье, что нас встретил. Наклевывается кое-что. Присмотрели такую хату... Можно хороший "кусок" получить,
– С этим у меня покончено. Завязал навсегда!
– тихо, но с металлической твердостью заявил Иван.
Долговязый присвистнул:
– Раскололся, друг?
– Просто отсидел и решил к этому больше не возвращаться.
– Так... Где же ты обретаешься?
– Мы проездом.
– Все же... адресок!
– Зачем? Другой дорогой я теперь шагаю. И вам от души советую закруглять.
– Агитируешь? Не в угрозыске работаешь?
– Нет. На заводе. Я теперь рабочий.
– Святым стал? Падло!
– Прощайте!
– Баблак кивнул головой и быстро пошел прочь от них.
Мы с Атой заторопились за ним, но Ермак вернулся, и мы нерешительно остановились.
– Кто-нибудь из вас не встречал моего отца?
– спросил с надеждой Ермак.
Широко открытыми, доверчивыми светлыми глазами смотрел он на них, и Великолепный первым отвел взгляд. Что-то виноватое промелькнуло в его бегающих глазах.
– Откуда мне знать, где Курочка, - сказал он неохотно.
– А он разве тебе не пишет?
– В том-то и дело, что нет. Он даже не знает, что мама умерла.
– А-а... гм! Ну, я не знаю.
– А почему не сказать малышу?
– спросил Князь.
– Мне-то что, говори!
– Жора ушел вперед, пожав плечами. Князь остановился в нерешительности. Ермак бросился к нему:
– Вы знаете, где папа?
– Знаю. Только ты, пацан, не расстраивайся. Он в колонии усиленного режима. Возле Саратова. Ты напиши начальнику, тебе пришлют точный адрес. Сделав ручкой приветственный жест и поставив транзистор на полную громкость, Князь заторопился за своим товарищем.