КонтрЭволюция
Шрифт:
О, еще интереснее, мотал на ус Софрончук, значит, ГУПС, Главное управление правительственной связи КГБ СССР, не на нашей стороне играет. Замечательная история!
— Все понял? — нетерпеливо спрашивал Ульянов. — Или еще раз все повторить… Как-то ты отупел, полковник, от этого своего бунта гормонов…
— Так точно, отупел, товарищ генерал!
— Ну давай, выполняй быстрей…
— Никак нет, товарищ генерал!
Голос Ульянова в трубке поперхнулся и на секунду замолчал. Потом спросил — на этот раз осторожно, почти ласково:
— Не понял… что значит — никак нет? Это к чему относилось?
— К
— Ты что, и вправду сбрендил? Что ты несешь?
— Разрешите доложить, товарищ генерал?
— Да уж докладывай, и скорей, а то у нас времени совсем не остается… Если Смотряев раньше нас туда доберется… ух, мало не покажется… Так что там у тебя?
— Без Натальи Шониной выполнить ваш приказ не представляется возможным, товарищ генерал!
— Что?! Да ты! — Ульянов чуть не задохнулся от ярости. — Ты вообще хоть чуть-чуть соображаешь, что говоришь? Под трибунал пойдешь, полковник, я тебе обещаю!
— Есть идти под трибунал, товарищ генерал! Надеюсь, вместе с вами!
И Софрончук повесил трубку.
Аппарат тут же зазвонил снова.
— Твоя Наталья Шонина, — орал Ульянов, — уже в Кащенко, и ее там накачивают всякими нейролептиками и прочим. Мне сказали, совсем плоха, овощ, а не человек, и никаких шансов выздороветь. Понял? Зачем тебе овощ, Софрончук? Что ты с ним делать будешь? Тебе баба нужна для твоего кризиса среднего возраста, а не овощ. Обеспечим, если сам себе не сыщешь…
— Разрешите доложить, товарищ генерал? А не пойти ли вам нах?
И Софрончук снова повесил трубку, на этот раз даже шмякнул ее на рычаг со всей силы, так что аппарат даже затрещал от возмущения. Но тут же зазвонил опять.
— Я тоже умею ругаться матом! — орала трубка.
И действительно, секунд тридцать после этого трубка извергала голосом Ульянова поток изобретательно скомбинированной нецензурной брани.
Софрончук же решил быть терпеливым, выдержанным, цивилизованным. А потому молчал и ждал, пока начальник «девятки» успокоится. Думал про себя: пьет он много… вот нервы и отказывают. А ведь недавно еще был гигант, непроницаемый сфинкс. А что стало? Не выдерживает стресса… Вот что наша работа с людьми делает…
Наконец Ульянов замолчал. Посопел еще в трубку. Сказал:
— Ну и зачем тебе Наталья Шонина там, на Толстого? Мы ее можем куда-нибудь в другое место потом тебе привезти — на Казанский вокзал, например…
«Так я вам и поверил», — подумал Софрончук. Но вслух сказал:
— Как же вы не понимаете, товарищ генерал… Она может знать ключ к коду…
— Да ничего она знать не может. Говорю тебе: овощ она, о-вощ…
— Попытка — не пытка, товарищ генерал. Мы ничего не теряем, если она побудет у меня под рукой… И вообще, что это вы так по ее поводу… не все ли вам равно? Я же не прошу Фофанова мне предоставить…
— Еще не хватало! А вообще с тебя, нахал, станется… Но послушай, почти двадцать лет прошло… Что она может знать?
— Так в чем все же проблема? В том, что она — овощ, или что двадцать лет прошло?
Ульянов помолчал, видимо, что-то взвешивая. Сказал:
— Ладно. Побудь у аппарата еще одну минуту. Я тебе сейчас перезвоню.
И положил трубку.
Софрончук сидел и напряженно смотрел на аппарат. Долго, бесконечно долго —
Но вот — наконец! Софрончук схватил трубку…
— Значит, так. Повезло. Не успели ее еще ничем таким накачать. Очередь там, понимашь… Сейчас ее привезут на Толстого в моей машине. Но ты-то сам чего рассиживаешься? Дуй наконец туда!
— Есть дуть туда, товарищ генерал! — На этот раз Софрончук звучал действительно бодро. Он был счастлив выполнить приказ своего командира.
2
«Овощ или не овощ?» Софрончук глядел на Наталью Шонину и не знал, что и думать. С одной стороны, глаза безжизненные, хотя при этом по-прежнему изумительно красивые и загадочные, все с той же завораживающей бархатной глубиной… Но цвет переменился, они теперь гораздо более темные, карие, и главное — загадочности в них стало больше, чем хотелось бы. На грани безумия… или за гранью уже? И эта серебряная копна волос… По-своему красиво, даже эффектно. Но сексапильной ее теперь уже не назовешь… Жутковато даже рядом стоять, не то что…
С третьей стороны, человек пережил сильнейший шок, с любым могло бы в такой ситуации что-то вроде контузии случиться. Может быть, нужно немного терпения, немножко ласки, понимания… Надо просто выждать, дать человеку прийти в себя… Передохнуть. А они сразу — Кащенко… У них всегда так: чуть что, так Кащенко… А сам-то Петр Петрович, между прочим, революционеров в психушках прятал от царской власти, и ничего такого страшного им не колол, и электрошоков не делал… А теперь что?
Присланная Ульяновым команда расползлась по огромной квартире Фофанова и потрошила все подряд, не церемонясь. Но все равно было понятно, что полноценного обыска за такой короткий срок не сделаешь. Неважно: главное было — сейф, обнаруженный за какой-то картиной импрессионистского стиля в кабинете.
«Во как, да он декадент у нас, секретарь ЦК по идеологии… хоть и бывший», — подумал Софрончук.
— Это Константин Коровин, называется «У балкона». Копия, конечно, но отличного качества! Оригинал я в Третьяковке видел, — сказал молодой майор, возглавлявший ульяновскую команду.
Картину легко отодвинули в сторону, эксперт-«медвежатник» приставил к передней стенке прибор, похожий на докторский стетоскоп, и принялся вертеть кодовый диск. Слушал, слушал, пытался вычислить комбинацию цифр. В старых моделях, поговаривали, это делается запросто — всего за несколько минут. Но с таким хитрым устройством эксперт столкнулся впервые. «Не выйдет у него ничего», — понял Софрончук.
— А по-простому вскрыть автогеном или что там еще теперь используется в таких целях — нельзя, что ли? — спросил он.
— Нет, — покачал головой специалист. — Во-первых, стенка толстенная, чуть не полметра легированной стали, а во-вторых, что важнее, при попытке такого грубого вскрытия почти наверняка сработает взрывной механизм.
Наталью Софрончук усадил в одной из гостиных, в той, что поменьше. Налил ей чаю, но она сидела неподвижно, никак не реагируя на происходящее. У Софрончука сил не было на это смотреть, ему было почти физически больно. «Это, наверно, называется: сердце щемит», — думал он.