КонтрЭволюция
Шрифт:
Встал и, не обращая внимания на удивленные лица вокруг, пошел за кулисы, намереваясь пройти через Зал отдыха в туалет, где предполагал облить голову холодной водой. А потом вернуться и проверить, есть ли видение в зале или исчезло.
Но в Зале отдыха его ждал еще один невероятный сюрприз. Там, перегораживая ему дорогу к выходу и к туалету, стоял Попов и разговаривал почему-то с Буней, который весело и угодливо чему-то смеялся, наверно, казарменным поповским шуточкам. Проблема была в том, что Фофанов только что видел того же Попова, усаживающегося рядом с собой в президиум совещания.
Безумие подтверждалось,
И он даже помахал призраку Попова рукой, повернулся и пошел назад в президиум. Успел вовремя. Генеральный тут же встал, объявил Международное совещание открытым и предоставил слово главному докладчику — товарищу Фофанову Григорию Ильичу.
Фофанов пошел к трибуне, глядя строго себе под ноги. «Бывают в жизни двойники. Один к одному. Наверняка потом все объяснится», — уговаривал он себя. Но решил на всякий случай в зал не смотреть. И довольно долго ему это удавалось.
Он читал машинально, толком не понимая, что читает. Все-таки это была пытка: не смотреть, когда тянуло посмотреть со страшной силой. Ну хоть краешком глаза. Но он держался. А вот на восьмой минуте вдруг сорвался. Взглянул все-таки.
Посмотрев, остановился. Почувствовал ком в горле. Растерянно стоял на трибуне и не знал, как быть. Целая вечность уже прошла, пока рядом с трибуной — справа — не возник человек в черном. Он подсовывал Фофанову стакан. Приставал, приставал со своей водой… Только чтобы от него избавиться, Фофанов выпил полстакана залпом. Человек удовлетворенно закивал и вдруг — или это Фофанову только показалось? — молниеносным движением заменил лежавший перед ним текст доклада. «Надо, надо дочитать…» — звучало у Фофанова в ушах, но он не знал, на самом ли деле он слышит эти слова или это ему только кажется. Просто чтобы избавиться от этих неприятных звуков, Фофанов стал читать дальше.
Он хорошо помнил: фразу: «Вдохновляемые могучим примером Советского Союза, на деле доказавшего всему миру историческое превосходство реального социализма, коммунистические партии, международное революционное и национально-освободительное движение добились за прошедший период огромных успехов».
Как помнилось Фофанову, в утвержденном тексте дальше шло: «Удалось сорвать гегемонистские планы мирового империализма, пытавшегося навязать свою волю народам во многих районах земного шара». Но теперь там было что-то совсем другое. Фофанов помолчал, выпил еще воды, пошевелил губами, пытаясь сопротивляться силе, которая заставляла его прочесть напечатанное. Наконец, сдался и забормотал вслух, сам не веря своим ушам:
«Марксисты должны дать решительный отпор упадочническим теориям так называемых неодарвинистов… пытающихся убедить человечество в том, что жизнь есть лишь нелепая случайность, извращение, редкое уродство на теле мертвой вселенной».
Фофанов уже не мог остановиться. Точно кто-то посторонний овладел его организмом и все решал за него. А сам он думал: «А-а… Какая разница? Теперь уже капут, птичка выпорхнула. Исправить теперь уже ничего нельзя. Кончен бал». Он сделал еще один глоток воды, перевернул страницу и стал читать дальше.
Он не особенно вдумывался в текст, который
«По крайней мере, что-то новенькое, свеженькое, по сравнению с обычной вашей жвачкой», — подумал Фофанов, рассеянно слушая свой голос, живущий отдельной от него жизнью.
Еще один глоток странной воды — и вот уже главный вывод: даже если нельзя полностью доказать, случаен ли наш мир или произволен, то надо верить во второе, потому что первый вариант аморален, при нем в нашем существовании на земле нет никакого смысла и нет нравственного выбора. Можно есть детей, мостить стариками улицы, варить мыло из беременных женщин. А что, в чем проблема, раз уж жизнь — этот прыщ, этот плевок, этот комочек слизи, который совершенно случайно образовался на гармонично мертвом, невозмутимо спокойном теле вселенной и совсем скоро бесследно исчезнет.
Глотнув еще немного странной воды с кисло-сладким привкусом и откашлявшись, Фофанов привычным торжественно-радостным тоном, припасаемым для провозглашения триумфа вечно живого учения, прочитал концовку:
«В таком существовании, в таком, извините, кусочке плесени нет и не может быть никакого смысла, в нем нет и не может быть ни добра, ни зла, ни плохого, ни хорошего. Нет, товарищи, мы, марксисты, — социальные оптимисты, мы верим в осмысленность жизни и деятельности человечества. В моральные императивы, если хотите!»
Большая часть зала — процентов девяносто — мирно дремала и ничего не заметила. Она слышала обычное, привычное бубнение с трибуны, набор фраз, которые сливались в не мешавший дремать шум. Нужно было только похлопать в нужных местах, обычно отмечаемых паузами в речи докладчика.
Но все же нашлись в зале и бдительные — профессиональные бойцы идеологического фронта, сотрудники отделов пропаганды, партийных газет и журналов. Ну и некоторые внимательные гости — делегаты от зарубежных компартий, те из них, кому важно было уловить веяния и тенденции — какая фракция внутри их партии может рассчитывать на благосклонность и, следовательно, деньги КПСС?
Когда Фофанов замолчал, сам глубоко пораженный тем, что только что прочитал с трибуны, в зале привычно зааплодировали — но не все. Некоторые растерянно переглядывались. Даже в сонном президиуме в некоторых стеклянных глазах зажглись огоньки. Завертелись партийные выи. Пара заведующих отделами, удосужившихся накануне просмотреть текст доклада, теперь подавали явные признаки тревоги.
Фофанов обернулся, посмотрел на президиум. Генеральный сидел неподвижно, враждебно, точно кол проглотил. И бледное болезненное лицо его вытянулось еще больше, стало нечеловечески длинным. «Может, он уже мертвый там сидит?» — мелькнула странная мысль. Впрочем, даже она не показалась важной. Попов сардонически ухмылялся. Оскал какой-то дьявольский. Остальные испуганно озирались. И только секретарь по сельскому хозяйству смотрел вроде бы грустно, но сочувственно.