КонтрЭволюция
Шрифт:
— Нет, — мягко сказал он. — Я не Женя и не Юра. Я…
Вдруг Наталья встрепенулась, сказала быстро, тряхнув, совсем по-старому, своими серебряными волосами:
— Нет, нет, я вспомнила: вы — Николай. Николай Алексеевич, не так ли?
«О-о! Не все еще, кажется, потеряно!» — обрадовался Софрончук.
А Наташа продолжала, хмурясь:
— Погодите, только не торопите меня… и я вспомню… вспомню обязательно… вы знаете, Коля… Гриша был в те времена человек очень робкий. Боялся ко мне подойти. А я видела, он специально приезжает к нам в Суриковский к концу занятий. Сидит на скамеечке и смотрит широко открытыми глазами… У него глаза были необыкновенные и ресницы — женщины завидовали… А я тогда была худющая, кожа до кости, смешливая, похожа на девчонку лет пятнадцати. Так что меня мало кто тогда находил особенно
Тут Софрончук не выдержал, вмешался.
— Наташа, прошу вас… тебя… у нас нет ни минуты… постарайся вспомнить дату…
Наташа замкнулась. Точно обиделась. Сказала, не глядя:
— Если будете меня торопить, точно ничего не выйдет.
Помолчала. Молчал и Софрончук. А что оставалось делать?
Наконец она заговорила снова:
— Друзья смеялись, пари заключали, сколько еще дней пройдет, пока он осмелится подойти и заговорить. Или вообще не осмелится никогда. Ну, мне это надоело. И однажды сказала им: спорим, сегодня он будет у нас в общежитии. Я подошла к нему сама. Уселась рядом с ним на скамейку. И молчу, только смотрю на него вопросительно. Он покраснел и сказал: «Здравствуйте».
В этот момент в гостиную вновь заглянул молодой майор и стал делать Софрончуку отчаянные знаки: дескать, совсем со временем беда! Влипнем! Но тот только покачал головой и сделал жест рукой: уходи!
А Наташа продолжала:
— В тот же вечер мы пошли в кино. Причем мне пришлось ему свидание назначать, он все не решался. А потом дошли мы и до общежития, я его провела каким-то чудом мимо нашей церберши. Спор я выиграла. И ничего больше мне от него не нужно было. Хотела его домой отправить. Но выйти оказалось невозможно, церберша дверь заперла. В общем… ночевать ему пришлось в моей комнате. И я решила: будь что будет. Не знаю, на горе или на счастье, но буду с ним. Ну, вы знаете, чем все кончилось. Но в тот день, в ту ночь и еще много дней и ночей, три года, мы были безумно счастливы. И это был не только секс, хотя секс был фантастический. Гриша дал мне уверенность в себе. В его глазах я почему-то была писаной красавицей. Постепенно я и сама в это поверила. Смотрела в зеркало, и мне казалось, что хорошела на глазах — просто мистика! Мы понимали друг друга не то что с полуслова, а вообще без звука, с полувзгляда. Очень много смеялись. Чувство юмора оказалось у нас одинаковое. Абсурд жизни нас больше всего веселил. Наверно, мало кому удается такое счастье испытать… Но с такой вершины и падать оказалось больней… Я не его, а себя виню — надо было все ему объяснить логично, доказать, привести аргументы, вполне могла бы его переубедить. Он уважал мое логическое мышление. Он бы потом мне же и благодарен был бы. Вместо этого я решила обидеться — насмерть. В буквальном смысле слова. Идиотка, дура… Наверно, надеялась, что на том свете встретимся снова, и я ему скажу: ну видишь, что ты наделал… Понимаешь теперь, дурачок?
Помолчала еще секунду, сглотнула слезы. Потом сказала, будто задачку решила:
— Тот первый день… когда я подсела к нему на скамейку, а потом в общежитии мы оказались — это было… третьего мая 1961 года.
Софрончук крикнул: «Спасибо, какая ты молодец!» — и побежал в кабинет. Сам пошел к сейфу и на глазах майора и «медвежатника» стал набирать: 030561.
Ничего. Ни клика, ни щелчка. Полное молчание.
— Давайте взрывать, — сказал майор.
— Нет! Еще одна, последняя попытка! — вскричал Софрончук и устремился назад, к Наталье.
Наташа сидела и смотрела в одну какую-то точку — в прошлое, наверно, смотрела.
Увидев Софрончука, сказала:
— Но вообще, это как считать. Весь вечер мы с моими однокурсниками веселились и пили «Донское игристое», то самое, которое они мне проспорили. Теперь пойди его еще достань. А тогда запросто, в гастрономе на углу… Так что произошло между нами то, о чем вы спрашивали, уже ночью… То есть, строго говоря, четвертого мая…
Софрончук на этот раз не побежал сразу к сейфу, а медленно, пятясь, стал двигаться к двери, не отрывая взгляда от Натальи. Он мучительно
— Наташа, ты говоришь, что Фофанов несколько недель приезжал к тебе в институт и тебя высматривал… А это значит, что и до этого он тебя где-то видел, что вы, видимо, были уже знакомы, пусть шапочно. Не так ли?
— Да, — сказала она. — Конечно! Он работал тогда в Институте мировой экономики, денег ему все не хватало, хоть он был уже и кандидат, и старший научный сотрудник. Поэтому подрабатывал, статьи писал, лекции читал по линии общества «Знание». И вот досталась ему путевка — лекция о международном положении в Доме художника. А там авария какая-то случилась, что ли… И перенесли лекцию в последний момент к нам в институт. Я выхожу после занятий, какое-то настроение было странное, в общагу идти не хотелось… Я тогда как раз расстаралась со своим приятелем Гошей. Он хороший был, Гоша, но себя любил чересчур, его эта страсть от всего другого отвлекала. Но в тот день мне было тоскливо… И от тоски зашла на лекцию. Слушаю: вроде обычный набор трескучих фраз, все эти империализмы, колониализмы, борьба за мир, военщина израильская и прочее. Но лектор моложавый, хорошенький и голос красивый. Просто бархатный голос, гипнотизирующий. Если в смысл не вдумываться, можно заслушаться. Ну, я заслушалась, для меня почему-то голоса тогда очень много значили.
— Быстрее, Наташенька, быстрее, вспомни, умоляю, в какой день это было?
— Трудно вспомнить. Я ведь тогда не придала этому особого значения. В конце стала ему всякие вопросы задавать каверзные. Вроде, например, а кто войну 48-го года начал. Израильская военщина или арабская? И какая позиция была у злобного американского империализма по поводу конфликта вокруг Суэцкого канала? Ведь Гоша был ой как подкован, «Голоса» каждую ночь слушал. Я от него и поднабралась. В общем, сбился мой лектор, покраснел, и ему это так шло, такой он стал милый, я залюбовалась…
— Наташа, умоляю, попытайся сосредоточиться на дате! — Софрончук, кажется, тоже уже был весь красный.
А Наташа, задумчиво глядя в книжный стеллаж, продолжала рассказ:
— Залюбовалась я им, забыла, что собиралась еще пару убийственных вопросов задать. После лекции он подошел ко мне, стал что-то говорить жарко… Ну, я не слушала, какую он там чушь нес. Приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. Рядом какие-то политически активные старперы стояли, так им чуть плохо не стало. Да и он, по-моему, близок был к обморочному состоянию… А я повернулась и убежала. Думала, никогда его больше не увижу. Но через пару недель он появился — и стал регулярно на скамейке сидеть и меня высматривать.
— День, вспомни, какой это был день! — Софрончук теперь уже кричал, и на его крик пришли майор с «медвежатником», которые теперь с любопытством выглядывали из-за двери.
— Кожа у него была нежная, как у девушки, — мечтательно говорила Наташа, — и улыбка обаятельная, как у Гага…
Вдруг оборвала сама себя. Сказала:
— Это было… это было… Нет, не в день полета Гагарина в космос. Это было позже. Значительно позже. Но тоже связано с ракетами… Гриша потом меня дразнил, что я его лекцию плохо слушала. А он там такие вещи сенсационные, оказывается, говорил. Лекция была в понедельник, а накануне, вещал он, удалось предотвратить мировую ядерную войну. А были у последней черты. Это был Карибский кризис, ракеты на Кубе… Хрущев и Кеннеди в последний момент договорились, нашли компромисс. Остановили свои военные машины. Еще бы несколько часов, считал Гриша, и все, никого из нас не было бы, наверно. Воскресенье это было, когда Армагеддон отменили… где-то поздней осенью. А на следующий день, в понедельник, Гриша читал свою лекцию, и мы впервые увидели друг друга, и я ничего не знала про несостоявшуюся войну… и я его поцеловала в щечку. Ну и потом мы…
Софрончук не стал дослушивать, что было потом. Он бежал к телефону правительственной связи, так называемой «вертушке». Набрал пятизначный номер — начальника американского отдела разведки.
— Извините, Павел Петрович, некогда объяснять, в чем дело. Мне немедленно, сию секунду, нужно узнать дату окончания Карибского кризиса. Да, да… Воскресенье, осень 1962 года, когда Кеннеди с Хрущевым договорились отозвать псов… Повторите, пожалуйста, еще раз… 28 октября? 1962 года? Это точно? Нет, я не сомневаюсь, что вы знаете наизусть! Спасибо!