Конспект
Шрифт:
– Ну, Павел Андреевич, – сказал Сабуров. – Это вы заехали за пределы генплана.
– О чем речь, если не секрет? – спросила Дмитриевская.
– От вас не секрет, но об этом лучше потом, когда вы познакомитесь с городом.
Беловол выхлопотал на день бобик – крытую брезентом легковую машину с маленькими окошечками. Мы объездили весь город, за исключением правого берега – туда на машине не поедешь. Часто останавливались, Дмитриевская делала пометки на копии генплана, а я на ветру придерживал синьку.
Шли по будущему косому бульвару, пришлось перебираться через глубокую выемку с шоссе, трамвайными путями и крутыми откосами. Я хотел помочь Дмитриевской, но она и взбиралась и спускалась быстрее меня. Вдвоем помогали Ярославскому.
– Не жалеете, что поехали? – спросила Дмитриевская.
– Нет, не жалею, – ответил он, тяжело дыша. – Не все же время будем лазить через выемки.
Объездили руины заводов, побывали на Павло-Кичкасе и Запорожье Левом, оттуда ехали дорогой, которую мы с Сабуровым прошли пешком. Остаток дня колесили по другим окраинам. На самой южной, у совхоза имени Сталина, возле которого в огромной балке немцы расстреляли тысячи евреев, цыган и многих других, шофер сказал:
– Давайте возвращаться, кончается горючее.
Но мы уже объездили все, что я хотел им показать и сам посмотреть. И подумал: вот теперь я, наконец, видел весь город. Вернулись в сумерки.
На другое утро, когда мы шли из столовой, Сабуров спросил:
– Как вам город?
– Города еще нет, – ответила Дмитриевская. – Бесконечный конгломерат поселков с огромным селом в центре и с краю – Александровск. А сколько бараков!
Мы впервые услышали афоризм, в дальнейшем получивший широкое распространение: ничто не вечно под луной, кроме временных бараков.
– Если говорить о государственном жилом фонде, – сказал Ярославский, – впечатление такое, что и до войны первое место в нем занимали бараки. А теперь и подавно. Сколько надо строить! И это почти во всех городах, побывавших в оккупации.
– Ну, а Соцгород?
– Такая концентрация сожженных домов! – сказала Дмитриевская. – Все подряд, ни одного уцелевшего… Кроме бараков и этой Собачевки. Кажется, Мелюстиновка называется. Планировка, характер застройки – все это понятно. Но впечатления о нем я еще не составила. Понимаете, как бы это сказать…
– Все заслонило его нынешнее состояние.
– Совершенно верно. А тут еще полное безлюдье и тишина. Жуть! Но какие богатейшие возможности создать очень хороший, просто прекрасный город! И здорово генеральный план решен. Вчера, во время поездки, я все время мысленно переносила его в натуру, и он только выигрывал. Вот этот косой бульвар. Он меня смущал: он один такой и выпадает из системы планировки. А в натуре он не только уместен, но просто необходим. Молодец, Иван Иванович!
– А кто это? – спросил я.
–
– А где он сейчас?
– Воюет, кажется.
– Жив?
– Не знаю. Да! Григорий Георгиевич! По трассе этого бульвара стоит старинная церковь, не доходя до нее и открывается вид на днепровские дали. А на генплане ее нет. Ее надо постараться сохранить, это наша общая забота. Интересно, когда она построена? Надо указать в пояснительной записке.
– В начале прошлого столетия, во всяком случае – в первой половине, – сказал я.
– Откуда у вас эти сведения?
– А я еще помню лекции по истории архитектуры.
– Ну, это в пояснительную записку не внесешь. А где вы учились?
– Да на градостроительном отделении.
– А в Московском архитектурном такого отделения не было, – сказал Сабуров. – Во всяком случае, когда я там учился.
– И слушали лекции Эйнгорна? – спросила Дмитриевская.
– Один семестр, а потом он умер.
– Мы бегали в дом архитектора на его лекции. В Художественном градостроение не читали.
– Жаль, – сказал я, – что Днепр не виден в начале косого бульвара, значит – не будет виден и с центральной площади.
– Вам как мед, так и ложку. Днепр с площади будет угадываться, а бульвар притягивать к себе. Идете по бульвару в ожидании Днепра, наконец, он открывается, и чем дальше, тем больше. Решение интересное с хорошей интригой. Не обязательно сразу трубить во все трубы.
Мы засмеялись.
– Вы не согласны?
– Нет, почему же? Засмеялись от удовольствия: у вас очень удачное сравнение.
– Так архитектура, вообще, сродни музыке.
– И градостроение?
– А как же! В градостроении это уже не отдельные голоса или инструменты, а хор или оркестр.
– Ха! Это слова Эйнгорна.
– Да, Эйнгорна. Но это верно.
– Нашим городам до симфонии… – сказал Сабуров.
– А Ленинград? Да и Киев.
– И Тбилиси, – сказал я.
– Пожалуй, и Тбилиси, – сказал Сабуров.– Хотя немного сумбурная.
– А вот о Харькове этого не скажешь, – сказала Дмитриевская. – Хотя застройка и сумбурная.
– Но отдельные фрагменты есть.
– Какие?
– Университетская горка, включая монастырь. Вид с Гимназической набережной. Сумская у сада Шевченко.
– А площадь Дзержинского?
– А там такой диссонанс!
– Да. Если ветеринарный институт когда-нибудь уйдет, то уж гостиница останется.
– Лидия Николаевна, вы играете? – спросил Сабуров.
– На рояле, но не очень.
Мы уже были в помещении. Дмитриевская продолжала:
– В генеральном плане хорошо продумана связь города с природой. Вот смотрите. – Она раскрыла папку-генплан.