Конец детства (сборник)
Шрифт:
Два радиста с наушниками работали на пультах РТС: на них, кроме приема и передачи оперативной информации, лежала забота связи с руководством района и области, с органами МВД и Комитета государственной безопасности, со всеми научными центрами и организациями Москвы и других городов страны.
Ивашура улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Вероники, прошел к радистам в аппаратную, выслушал несколько сообщений личного характера и вернулся к столу посередине комнаты.
— Через сорок минут перекличка, — сказал он. —
— А что у меня может быть нового? — пробурчал Богаев, вытирая лысину и лоб платком; в комнате было жарко, но директор Центра не раздевался, только распахнул свою знаменитую шубу из шкуры неизвестного науке зверя. — Я теперь не ученый, а простой администратор, так сказать, завхоз экспедиции. Отправил Глазунова и всю его компанию домой, в Жуковку, успокоил, как мог. — Богаев через силу усмехнулся. — Не знал до этого за собой таких способностей. Константин Семенович вернется завтра, звонил откуда-то из Фокино. Иностранцы разместились в полукилометре от штаба, но они полностью находятся на попечении какого-то деятеля из Москвы, так что нам забот поменьше. С продуктами Глазунов обещал помочь, рацион-то у нас не больно разнообразен. Что еще? Телевидение вот интересуется работой Центра и некоторыми его специалистами. — Богаев хитро покосился на Веронику, но та не смутилась, прямо посмотрела на Ивашуру, как бы давая понять, что ничего особенного в ее “интересе” к “отдельным специалистам” нет.
— Вы становитесь ворчуном, — сказал Ивашура. — Сами предложили мою кандидатуру в начальники экспедиции, а теперь каетесь? С удовольствием уступлю кресло, тем паче, что оно и мне не дает возможности заниматься наукой.
— Ну, конечно. А кто ходил к Башне, рискуя… — Богаев посмотрел на Веронику и понял, что сказал лишнее.
— Вот-вот, — оживилась та. — Расскажите, Игорь, пожалуйста.
Ивашура посмотрел на часы.
— Это вам расскажет и Миша Рузаев, а я сейчас буду проводить перекличку, сверять план работ на завтра. Подождете?
— Непременно.
— Михаил, — позвал Ивашура. — Подойди на минуту.
— А я пошел спать. — Богаев вздохнул, сунул платок в карман. — Старик я еще молодой, но разве за вами угонишься? — Кивок в сторону отошедшего Ивашуры. — Вырос парень, далеко пойдет, вот помянете мое слово.
Через час Ивашура закончил ежевечернюю перекличку с руководителями научных отрядов и оставил Рузаева в штабе дежурить вместе со сменой радистов. Сам же оделся, помог одеться Веронике, и они вышли из комнаты в ночь.
Лес со стороны дороги глухо шумел под усилившимся ветром. Звезд не было видно, небо оказалось закрытым облаками. Башня почти не выделялась в темноте, но, приглядевшись, можно было разглядеть странную темно-вишневую стену, нереальную своими размерами, однотонностью и цветом. Аналогий этой стене подобрать было невозможно, ничто на Земле не соответствовало ее назначению,
Мороз был нешуточный, с ветром, Ивашура заботливо поправил воротник шубки спутницы, и они медленно побрели по скрипящему утоптанному снегу к жилому кварталу экспедиции. Сквозь шум леса доносился равномерный стук дизеля, дающего свет и жизнь всему лагерю. Взревывал вездеход, по дороге прошел трактор с волокушей.
На стене Башни под самыми облаками вспыхнул круглый желтый зрачок, помигал, светлея, и погас.
— Красиво, — сказала Вероника, не сводя глаз с темно-вишневой полосы. — Что это было? “Глаз дьявола”?
— Вы уже неплохо ориентируетесь в нашей терминологии.
— Просто все настолько неординарно, что запоминается сразу. Кстати, вас, наверное, снова ждут журналисты, им не все ясно.
— Вот как? Старые знакомые?
— И старые, и новые. Приехали корреспонденты центральных газет и журналов. Многих я знаю по работе.
Ивашура замедлил шаг, задумался на несколько секунд.
— Знаете что, давайте посмотрим на Башню сверху. Вы ведь, наверное, еще не видели ее под таким ракурсом?
Вероника посмотрела на него сбоку, в глазах отразился свет окон ближайшего домика. — А можно?
— Разве я не начальник экспедиции? Вероника засмеялась.
— Богаев назвал вас “волюнтаристом с докторским дипломом”, и, по-моему, он прав.
— Конечно, прав, я волюнтарист, даже анархист, если хотите, но, к счастью, обладаю обостренным чувством риска: знаю, когда можно рисковать, а когда нет. Как видите, пока я не ошибался.
— Поэтому и в “зону ужасов” пошли, что предполагали благополучный исход “разведки боем”?
— Не предполагал — знал. Не верите? Ей-богу, не вру! Со мной ничего не может случиться, пока я держу свое бытие в прогнозируемом русле.
— А не хвастаетесь часом, “волюнтарист”?
Ивашура улыбнулся.
— Есть немного, из желания понравиться. Итак, летим?
— Летим! — без колебаний ответила девушка. — Только сообщите все же о своем решении Богаеву, я его почему-то побаиваюсь. И вообще как-то странно: директор Центра и вдруг — заместитель своего подчиненного… Вы не находите?
— Нет, все закономерно. Богаев стар, через год уходит на пенсию, да и сердце у него слабое, а тут забот невпроворот.
— А как вы с ним в Центре уживаетесь?
— Нормально. Я его уважаю, он меня, надеюсь, тоже.
— Я слышала обратное…
— Чепуха! — Ивашура начал сердиться. — Просто был случай, когда я оказался прав, а он нет. Но я сказал правду: мы уважаем друг друга. Еще раз спрашиваю…
— Да лечу, лечу, не сердитесь, Игорь. — Вероника взяла Ивашуру под руку. — Не хотелось бы пилотов беспокоить.