Конец детства (сборник)
Шрифт:
Башня еще некоторое время багрово светилась, потом свечение потускнело, ушло в черноту инфракрасного диапазона. Исчезло и электрическое сияние стен. Башня перестала быть видимой, превратившись в мертвую каменную, а может быть, и металлическую гору. Лишь в тучах вокруг ее ствола иногда вспыхивали зарницы, словно напоминая людям, что она не исчезла.
Хлопнула дверь.
— Игорь? — раздался голос Гаспаряна, для которого темнота с яркого света помещения была абсолютной.
— Здесь я, — отозвался Ивашура.
— Диаметр Башни увеличился на полтора километра.
— В прошлую
— Пять баллов. В Жуковке около четырех. Как обычно. Радиофон тот же, разве что затухание атмос-фериков на ультракоротких увеличилось.
— Готовь вертолет.
Гаспарян, спотыкаясь в темноте, удалился к дежурке.
— Зачем вертолет? — спросил Одинцов. Ивашура долго молчал.
— Посмотрим, не обнаружился ли Михаил.
Одинцов хмыкнул, потер уши — мороз стоял нешуточный, градусов двадцать, и ушел в теплушку штаба. Через минуту вернулся уже в шапке.
— Я с вами, если не возражаете.
Ивашура молча повернулся и зашагал к стоянке машин в сотне метров от домиков экспедиции.
Облет Башни ничего не дал.
Вал дымящейся земли у ее подножия вырос еще на несколько десятков метров в высоту и метров на пятьдесят в ширину. Примерно на полкилометра от него шла полоса изломанного, исполосованного трещинами, рытвинами и буграми верхнего почвенного слоя замерзшего болота и земли полей. Кое-где со стороны западных стен Башни, где располагались топи, проступила сквозь слой торфа вода и разлилась коричневыми лужами, заметными издалека по струям пара.
Зона разрушений и изменений рельефа заканчивалась в трех — четырех километрах от стен Башни, и это обстоятельство озадачило Одинцова.
— Я ожидал большего, — сказал он, не отрываясь от окуляров бинокля. — Во всяком случае, землетрясение силой в пять баллов в эпицентре создает гораздо больше разрушений рельефа. Видел собственными глазами.
— И нас это удивляет, — ответил Гаспарян, также не отрываясь от бинокля; в кабине их было четверо — пилот, Ивашура, Одинцов и Сурен.
Вертолет летел на высоте полутораста метров над заснеженной целиной болота — там, где оно не было затронуто расширением Башни. Эллипсы прожекторного света то вспыхивали и искрились на снегу, то темнели на островках травы, черных ледяных зеркалах и пластах торфа.
Сделали один круг, потом второй. На третьем Ивашура опустил бинокль и буркнул в спину пилоту:
— Поворачивай домой, Витя.
И они полетели к лагерю, не глядя друг на друга, думая каждый о своем.
После ужина Ивашура, почти не притронувшийся к еде, пожелал всем спокойной ночи и ушел в свой вагончик. Когда он разделся и лег на топчан, в вагончик без стука вошел Михаил Рузаев…
4
Весть о том, что вернулся пропавший без вести при странных обстоятельствах эксперт Рузаев, облетела лагерь за минуту, и в вагончик, где спали эксперты Центра, набилось около двух десятков людей. Ивашура, терпевший нашествие до поры до времени, наконец почувствовал холод — дверь почти не закрывалась, перекричал шум, и как был — в трусах, вытолкал всех за порог. В комнате остались Богаев, Одинцов, Гаспарян, эксперт Валера,
Выглядел виновник торжества, как после драки с дикими котами: одежда располосована на ленты и клочья, на лбу и под глазом синяки, на щеке глубокие царапины, такие же царапины на шее и руках. Невозмутимый, как и всегда, он напился из чайника, отдышался и начал переодеваться, словно не замечая взглядов товарищей и затянувшегося молчания.
Ивашура поймал взгляд Богаева и натянул брюки. Гаспарян, бурча, что, мол, выхолодили весь дом, подкинул в печурку сосновых поленьев. На лицо его лег желтый отсвет огня.
Наконец, Рузаев переоделся, умылся, залепил царапины пластырем, еще раз глотнул воды и сел у длинного деревянного стола во весь вагончик.
— Дайте закурить, — попросил он в пространство.
— Ты же бросил! — удивился Гаспарян.
Рузаев протянул руку, взял из рук Одинцова сигарету и закурил.
— К сожалению, кинокамеру я потерял, — сказал он. — А рассказывать не умею.
— Где ты был? — хрипло спросил обретший голос Ивашура.
— Не знаю. Когда появились “призраки”, я снимал “телеэкран”.
— Мы же кричали! Не мог снимать из вертолета?
— Дело в том, что мне показалось, будто “телеэкран” показывает лицо человека… точнее, лицо Вани Кострова.
В комнате наступила тишина. Потом Ивашура, пряча плескавшуюся в душе радость, сел на свою разверстую полку-кровать, посмотрел на Одинцова.
— Только лицо? Какое?
Рузаев поднял недоумевающий взгляд.
— Ну, имею в виду, живое или… с закрытыми глазами?
— Вроде бы живое. Один глаз у него был прищурен, словно он целился. Потом меня что-то ударило по затылку. — Рузаев пощупал затылок, в глазах его снова отразилось недоумение. — Ничего нет, не болит. Вот лоб болит…
— Ты, наверное, перепутал, куда тебя шарахнуло, — вставил Гаспарян. — А то получается — били в затылок, а шишка вскочила на лбу. Кстати, кто бил-то?
— А пес его знает! Говорю же — сзади ударило. Очнулся — кругом светящийся туман да земля под ногами, и ничего больше не видно. Где Башня, где вы, где вертолет — не понять. Ну, я встал и пошел. Жарко, душно, сыро… Горизонт — вот он, под носом, а дойти невозможно. Шел я, наверное, часа два. Земля твердая, в трещинах, идти легко, тишина — аж в ушах звенит! Ну, потом стал замечать, вроде тени движутся, то впереди, то сзади, а разобрать опять-таки не могу. Побежал за одной и… вот. — Рузаев кивнул на кучу своего рваного обмундирования. — Так и не понял, что за нечистая сила меня крутила. Зацепила, попинала, исцарапала и бросила, причем бесшумно, отчего мне самому взвыть захотелось.
Рузаев передохнул, прополоскал рот глотком воды. Все молча смотрели, как он это делает.
— Ну вот. Потом увидел — вроде как просветление впереди обозначается. Поднялся, побежал и… вывалился прямо на снег! Рядом Башня, все гудит, рычит, грохочет! Понял — пульсация. Ну, и бегом в лес, пока не нашел лагерь.
— Скажи пожалуйста! — Богаев помолчал, откашлялся. — М-да! Только нечистой силы нам и не хватало. Может быть, Михаил, тебе все это померещилось?
Рузаев пожал плечами.