Кондотьер
Шрифт:
«Генрих…» — удивительно, что она вспомнила именно о нем. Сейчас, здесь, во время острого приступа депрессии.
Выстрел. Вспышка. Пуля ударила в грудь, и Генрих сделал шаг назад, отступая перед неодолимой силой, но не упал. Устоял. Стоял, как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутыми в перчаточную кожу пальцами ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу.
Пауза затягивалась.
«Отчего он не падает?»
Но на самом деле, главный вопрос формулировался иначе:
«Отчего я не стреляю?»
Натали
«Отчего я не выстрелила? И что случилось бы потом, после моего выстрела? И чего не случилось?»
Генрих тот еще тип. Наемник. Кондотьер. Злой гений нынешней контрреволюции, случившейся так удачно, что и нарочно не подгадаешь. Натали не заблуждалась на его счет. Генрих тот, кто он есть, и, приехав на переговоры с пригласившими его к сотрудничеству людьми, он имел в виду и других, к которым, в конце концов, и перешел. Грех было не воспользоваться ситуацией. И Натали не осуждала его, нет. Он таков, чего уж там! Увидел возможность получить больше — вернуть утерянное и отомстить недругам — воспользовался ситуацией, не колеблясь, и, наверняка, дожмет, получит свое до последней копейки. И все-таки…
«Генрих!»
— Прошу прощения, сударыня! — перед ней остановился половой. Кажется, тот же самый, что и в прошлый раз, но, возможно, другой. — Вам презентует этот напиток один из наших музыкантов.
Картонная подставка, резная салфеточка, сложенная вчетверо, стакан толстого стекла, на треть заполненный самогоном.
«Это я так популярна, или Гут объявился?»
— Спасибо! Но передайте, что я не заинтересована в продолжение знакомства.
— Как прикажете! — поклон, движение глаз, указывающих на бумажную салфетку.
«Господи прости! Генрих! Где тебя носит, когда я в беде?!»
Она не помнила сейчас, что сама ушла от Генриха. Убежала искать неприятности на собственную задницу. Или, напротив, спасать ее, эту самую задницу, потому что влипла в историю, всей сложнозакрученной мерзости которой так до сих пор и не поняла. Не смогла понять за скудостью доступной информации.
«Генрих!» — она через силу заставила себя выйти из холодного оцепенения и закурить. Табак показался горьким, и еще в нос шибануло вдруг запахом горелой соломы.
«У меня что, папиросы с анашой?» — но грасс курили за соседним столиком.
«А жаль…» — возможно, немного «пыли» ей и не помешало бы.
Натали отхлебнула из стакана, алкоголь показался противным, словно керосин. Развернула салфетку.
«Меня зовут Фе. Мы любовницы. Не удивляйся!»
«Так меня баба клеит? Или не клеит, а…»
И в этот момент произошло сразу два события. Вероятность совпадений такого рода приближается к нулю, и, если бы не приступ черной меланхолии, Натали наверняка задумалась бы над тем, кто ей ворожит и за что, но у нее сейчас были иные заботы.
«Я… Боже мой, зачем?!»
Как
— Тата! — голос Феодоры вернул Натали к реальности. Она взглянула на Феодору, вспомнила о записке, и в этот момент в зал вошел Генрих.
«Генрих?!» — он был не один. Генриха сопровождали армейские офицеры в чинах, и это смотрелось более чем странно, ведь сам-то он все еще носил штатское.
— Тата, солнце! — Феодора подошла и села напротив.
— Здравствуй, Фе! Ты сегодня в ударе… — Слова давались с трудом, говорить не хотелось, хотелось умереть.
— У тебя ломка? — Феодора наклонилась над столом, посмотрела с внимательным прищуром, спросила шепотом, лаская кончиками пальцев щеку Натали.
«Ломка? Что за хрень? Ах, ломка!» — Вопрос Феодоры рассеял на мгновение унылый сумрак, в котором тонула Натали, и она, словно бы, вынырнула на мгновение на свет.
— У тебя есть мука? — голос звучал, как не родной. Чужой. Далекий.
— Мука есть в посылке.
— Мне… нужно… сейчас. — Надо же, в присутствии правильного человека, даже депрессия отступала прочь. Ненадолго и недалеко, но все-таки. А Натали много и не надо. Мгновение ясной мысли, и иди все пропадом!
Они сидели одна напротив другой, разделенные крошечным столиком, который при их росте и не преграда вовсе. Говорили шепотом, сблизив лица так, что со стороны, верно, казалось — целуются.
«Генрих!» — Генрих наверняка видел их сейчас. Не мог не видеть. Однако с того момента, как к ней подошла саксофонистка, бежать к Генриху за помощью, стало поздно.
— Держись, подруга! — Фе обняла Натали через стол и потянула вверх. — Пошли, пошли! Сейчас приведем тебя в божеский вид, будешь, как новенькая! — шептала она, вынимая Натали из-за стола. Жаркое дыхание Феодоры обжигало щеку, запах пота щекотал ноздри.
— Ну, давай, Наташа! — и Натали сдалась. Не начинать же скандал в кабаке. И еще Генрих вылупился, как на невидаль заморскую в ярмарочный день.
«Вот ведь паскудство! Всем до меня есть дело! А меня спросили? — бешенство, поднимавшееся в душе, было грязным, мутным, от него жить становилось еще хуже. — Уроды, мать вашу! Шелупонь столичная!»
— Это Феодора Курицына! — перехватив его взгляд и оценив интерес, прокомментировал Таубе. Наталью он, как видно, в лицо не знал. — Весьма многообещающая исполнительница. Играет на альтовом саксофоне…
— Вижу! — ему решительно не понравилась сцена, которую он вынужден был наблюдать.
«Что за притча!» — Наталья прилюдно обнималась с какой-то саксофонисткой Курицыной, и, похоже, одними поцелуями дело не обошлось, потому что, оставив столик с недопитыми стаканами, фемины устремились куда-то за сцену, в служебные помещения, надо полагать.