Коглин

Лихэйн Деннис

— Тогда зачем оставлять меня в живых?

— Чтобы все знали: я отобрал у тебя все, что ты имел, и ты не посмел меня остановить. — Джо встал с корточек. — Я позволяю тебе сохранить жизнь, Альберт, потому что я, черт подери, не могу назвать ни единого человека, кому она понадобилась бы.

Глава восемнадцатая

Ничей сын

В эти тучные годы Дион говорил Джо: «Везение когда-нибудь да кончается».

Он говорил так не раз.

А Джо отвечал:

— И везение кончается, и невезение.

— Тебе просто очень долго везет, — замечал Дион. — Никто уже не помнит, как тебе не везло.

Джо построил дом себе и Грасиэле на углу Девятой и Девятнадцатой. Он воспользовался

для этого услугами испанских, кубинских, итальянских рабочих, он привез архитекторов из Нового Орлеана, чтобы придать строению стиль, в целом напоминавший о французском квартале Нового Орлеана, но с некоторым латиноамериканским оттенком. Они с Грасиэлой несколько раз съездили в этот город именно для того, чтобы пройтись по французскому кварталу и вдохновиться его архитектурными идеями. По Айбору они тоже ходили немало. Наконец они остановились на сочетании неоклассицизма и испанского колониального стиля. Дом демонстрировал прохожим фасад из красного кирпича и светлые бетонные балконы с перилами кованого железа. Окна с зелеными рамами были постоянно закрыты ставнями, так что с улицы дом выглядел непритязательно, и трудно было определить, живут ли в нем.

Но в задней его части располагались огромные комнаты с высокими медно-красными потолками и сводчатыми проходами, смотревшие во внутренний двор, на засаженный болотными растениями пруд и в сады, где мята, фиалки и череда произрастали бок о бок с европейскими веерными пальмами. Оштукатуренные стены увивал алжирский плющ. Зимой здесь цвели бугенвиллеи, полыхал желтый каролинский жасмин, весной их сменял кампсис, алый, точно апельсин-королек. Замощенные камнем дорожки змеились вокруг фонтана во внутреннем дворе, а затем через сводчатые арки крытой галереи шли к лестнице, которая, изгибаясь, вела в дом вдоль стен из бледно-желтого кирпича.

Все двери в доме имели толщину не менее шести дюймов, с петлями, устроенными по принципу храпового крюка, и с чугунными запорами. Джо сам помог спроектировать гостиную на третьем этаже, с куполообразным потолком и azotea, [123] с которой открывался вид на аллею, проходившую за домом. Это была скромная терраска по сравнению с балконом второго этажа, опоясывавшим остальную часть дома, или с галереей третьего этажа, сделанной из литого чугуна и имевшей веранду шириной с целую улицу. Про эту терраску Джо часто забывал.

123

Плоская крыша (исп.).

Начав, Джо уже не мог остановиться. Гости, которым посчастливилось побывать на каком-нибудь из благотворительных вечеров Грасиэлы, вспоминали потом гостиную, огромный вестибюль с широченной лестницей, заграничные шелковые занавески, итальянские кресла, зеркала-псише в стиле Наполеона III с соответствующими канделябрами, мраморные каминные доски из Флоренции и картины в золоченых рамах, прямиком из парижской галереи, которую рекомендовал ему Эстебан. Голые кирпичные стены фирмы «Августа Блок» соседствовали со стенами, покрытыми атласными обоями, или узорами, или модной, нарочито растрескавшейся штукатуркой. Паркетные полы в передней части дома сменялись каменными полами в задней, чтобы сохранить прохладу в комнатах. Летом на мебель надевали белые хлопковые чехлы, а на люстры марлю, чтобы предохранить их от насекомых. Москитные сетки висели над кроватью Джо и Грасиэлы, а также над четырехногой ванной, куда они частенько забирались вечерами, прихватив с собой бутылку вина, под уличный шум, доносящийся до ванной комнаты.

Из-за всей этой роскоши Грасиэла потеряла подруг. В основном она дружила с теми, кто работал вместе с ней на фабрике или в клубе «Сиркуло кубано» в его первые годы. Дело не в том, что они завидовали свежеобретенному богатству Грасиэлы и ее везению (хотя некоторые действительно

испытывали зависть), дело в том, что, будучи у нее в гостях, они опасались случайно задеть что-нибудь ценное и уронить эту вещь на каменный пол. Они находились в постоянном напряжении, и вскоре у них истощились общие с Грасиэлой темы для разговора.

В Айборе этот дом называли La Mansion del Alcalde, Дом Мэра, но Джо узнал об этом прозвище лишь через год, а то и позже: уличные голоса теперь почти не долетали до его слуха, и он не мог разобрать слов.

Между тем компания «Коглин — Суарес» создала завидную стабильность в том бизнесе, который никогда ею не отличался. Джо и Эстебан учредили винокурню в театре «Лэндмарк» на Седьмой, а потом еще одну, на задах кухни гостиницы «Ромеро», они содержались в чистоте и были постоянно загружены. Компания прибрала к рукам все мелкие предприятия, даже те, которые работали на Альберта Уайта, давая им более увесистую долю прибыли и более качественный продукт. Они покупали более скоростные лодки и заменили все моторы в своих грузовиках и других транспортных автомобилях. Они приобрели двухместный гидросамолет, чтобы с воздуха прикрывать перевозки по Мексиканскому заливу. Этим самолетом управлял Фарруко Диас, бывший мексиканский революционер, столь же одаренный, сколь и безумный. Фарруко, весь в глубоких застарелых оспинах, с длинными волосами, напоминающими влажные макароны, настаивал на том, чтобы у пассажирского кресла «на всякий случай» вмонтировали пулемет. Когда Джо напомнил ему, что при одиночных полетах с пулеметом из него «в случае чего» просто некому будет стрелять, Фарруко согласился на компромисс: они разрешили ему установить в самолете пулеметную стойку без пулемета.

А на земле они взяли под контроль все маршруты, пролегавшие по территории Юга и шедшие вдоль Восточного побережья. Джо рассуждал так: если платить дань местным контрабандистам-южанам за пользование их дорогами, то банды контрабандистов будут откупаться от местных копов, и количество арестов и потерянных грузов может уменьшиться на тридцать — тридцать пять процентов.

Оно уменьшилось на семьдесят.

Совсем скоро фирма Джо и Эстебана превратилась из компании с ежегодным оборотом в один миллион долларов в гиганта с оборотом в шесть миллионов.

И все это во время всемирного финансового кризиса, волны которого накатывались день за днем, месяц за месяцем. Людям требовалась работа, людям требовалось жилище, людям требовалась надежда. А когда ни того, ни другого, ни третьего на горизонте не маячит, остается пить.

Пороку нипочем Великая депрессия, заключил Джо.

В отличие от почти всего остального. Хотя Джо находился в определенной изоляции от этого мира, он с тем же изумлением, что и прочие, узнал о колоссальном экономическом спаде, который за эти годы испытала страна. После обвала 1929 года лопнули десять тысяч банков, и тридцать миллионов человек потеряли работу. Гувер, предвидя битву за избрание на второй срок, все талдычил про свет в конце туннеля, но большинство полагало, что этот свет — от поезда, который несется на них и вот-вот раздавит. Гувер предпринял последнюю попытку наскрести хоть какие-то средства, подняв налог для богатейших из богачей с двадцати пяти до шестидесяти трех процентов, и потерял единственную группу населения, которая еще поддерживала его.

Однако в Большой Тампе экономика почему-то стремительно росла: судостроение и консервная промышленность по-настоящему процветали. Но в Айборе об этом и слыхом не слыхивали. Сигарные фабрики начали разоряться еще быстрее банков. Вместо работников появились крутильные станки, вместо чтецов — радиоприемники. Сигареты и папиросы стали, благодаря своей дешевизне, новым легальным пороком страны, а продажи сигар упали более чем на пятьдесят процентов. Рабочие с дюжины фабрик устроили было забастовку, но их сокрушили громилы, нанятые руководством, полиция и куклуксклановцы. Итальянцы пачками покидали Айбор. Испанцы тоже начали уезжать.