Коглин
Шрифт:
Грасиэла потеряла работу из-за внедрения станков. Джо только порадовался: он уже много месяцев хотел вытащить ее с «Ла трочи». Она была слишком ценным кадром для его организации. Она встречала кубинцев, переселяющихся во Флориду, и направляла их в кубинский клуб, или в больницу, или в кубинскую гостиницу — в зависимости от их нужд. Если она видела, что кто-то, кому она доверяет, годится для работы в бизнесе Джо, она говорила с этим кандидатом об уникальной вакансии.
Кроме того, ее филантропические инстинкты в сочетании с настоятельной необходимостью для Джо и Эстебана отмывать деньги привели к тому,
Но Грасиэла скучала по своей фабрике. По шуткам и историям, которые рассказывали другие крутильщицы, по чтецам, читавшим по-испански ее любимые романы, по своему родному языку, на котором она говорила тогда целыми днями.
Она всегда ночевала в доме, который для них построил Джо, но сохранила за собой комнатку над кафе, хотя, насколько Джо знал, там она разве что переодевалась, к тому же не очень часто. Гардероб в их доме Джо набил одеждой, которую он ей накупил.
— Эту одежду купил мне ты, — говорила она, когда он спрашивал, почему она не надевает ее чаще. — А мне нравится покупать себе вещи самой.
На это у нее никогда не хватало наличности: все свои деньги она отсылала на Кубу — либо семье своего нахлебника-муженька, либо своим друзьям из антимачадовского движения. Иногда Эстебан ездил на Кубу по ее поручениям, эти поездки с целью сбора средств обычно совпадали с открытием того или иного ночного клуба. Обратно он привозил обнадеживающие новости о революционном движении, но Джо знал по опыту, что после его следующего путешествия эти надежды окажутся разбитыми вдребезги. Он привозил и свои фотографии. Глаз у него становился все зорче, и он овладевал камерой все лучше — как великий скрипач с годами все лучше овладевает смычком. В кругах латиноамериканских повстанцев он сделал себе имя. Эта репутация не в последнюю очередь основывалась на взрыве корабля «Мёрси».
— У тебя на руках женщина в смятении, — сказал он Джо после очередной поездки.
— Это-то я знаю, — ответил Джо.
— А ты понимаешь, отчего она в смятении?
Джо налил им по рюмке «Бочкового рома Суареса»:
— Нет, не понимаю. Мы в состоянии купить все, что она пожелает, заняться всем, чем она захочет. Она может себе позволить самую дорогую одежду, она может стричься у лучших парикмахеров, ходить в лучшие рестораны…
— Из тех, куда пускают латиноамериканцев.
— Это и так понятно.
— Неужели? — Эстебан, сидевший в кресле, наклонился вперед, поставил ноги на пол.
— Я пытаюсь объяснить ей, — проговорил Джо, — что мы победили. Что теперь мы с ней можем отдохнуть. И вместе состариться.
— И ты думаешь, она этого хочет? Быть женой богача?
— Разве не этого хочет большинство женщин?
Эстебан
— Когда-то ты мне рассказывал, что в отличие от большей части гангстеров ты вырос не в бедности.
Джо кивнул:
— Мы жили не так уж богато, но…
— Но у вас был славный дом, вы всегда ели досыта, могли себе позволить ходить в школу.
— Да.
— И твоя мать была счастлива?
Джо долго молчал.
— Мне кажется, это ответ «нет», — заключил Эстебан.
Наконец Джо произнес:
— Мои родители, скорее, походили на дальних родственников, каких-нибудь троюродных. У нас с Грасиэлой не так. Мы — не они. Мы все время разговариваем. Мы, — он понизил голос, — все время трахаемся. Мы по-настоящему наслаждаемся обществом друг друга.
— Ну и что же?
— Ну и почему бы ей меня не полюбить?
Эстебан рассмеялся:
— Конечно, она тебя любит.
— Но не говорит этого.
— Разве важно, чтобы говорила?
— Для меня — да, — ответил Джо. — И она не хочет разводиться с Балбесом.
— Я не могу выступить в его защиту, — признал Эстебан. — Мне и за тысячу лет не понять, чем ее так покорил этот pendejo. [124]
— Ты его видел?
— Всякий раз, когда я прохожу по самому паршивому кварталу Старой Гаваны, он сидит там в каком-нибудь из баров, пропивает ее деньги.
124
Раздолбай (исп.).
«Мои деньги, — подумал Джо. — Мои».
— А ее там до сих пор кто-нибудь разыскивает?
— Ее имя в списке, — ответил Эстебан.
Джо поразмыслил над этим.
— Но я мог бы за две недели достать ей фальшивые документы. Могу же?
Эстебан кивнул:
— Разумеется. Или даже быстрее.
— И тогда я смогу отправить ее туда, и она увидит, как этот ублюдок сидит у стойки, и она… Она — что, Эстебан? Как она поступит? Думаешь, ей этого хватит, чтобы его бросить?
Эстебан пожал плечами:
— Послушай меня, Джозеф. Она тебя любит. Я знаю ее всю жизнь, я видел ее влюбленной. Но с тобой? У-у! — Он расширил глаза и обмахнулся шляпой. — Она такого никогда не испытывала. Но помни, десять лет она считала себя революционеркой и тут вдруг в один прекрасный день обнаруживает, что по-настоящему хочет все это сбросить с плеч: свои убеждения, свою родину, свое призвание, а также своего глупого старого мужа, — сбросить и уйти к американскому гангстеру. Думаешь, она когда-нибудь сможет признаться в этом самой себе?
— Почему бы и нет?
— Потому что ей тогда придется признать: она — революционерка из кафе, она — не настоящая бунтовщица. Нет, она не станет себе в этом признаваться. Она с двойной энергией бросится в общее дело, а тебя будет держать на некотором расстоянии. — Он покачал головой, завел глаза к потолку и погрузился в раздумья. — Когда говоришь об этом вслух, кажется, что это какое-то безумие.
Джо потер лицо. И сказал:
— Оно и есть.
Все шло гладко примерно года два, чертовски долгий срок для такого бизнеса. Пока в город не прибыл Роберт Дрю Прутт.