Коглин
Шрифт:
— Думаешь, я недостаточно сильный? — Он снова оглянулся на нее, и на этот раз она позволила ему на себя смотреть, потому что успела надеть белую блузку.
— Я не знаю, достаточно ли ты жесток. — Ее темные глаза были ясными-ясными. — А если жесток, то это печально.
— Тем, у кого есть власть, не нужно быть жестокими.
— Но обычно они жестоки. — Ее голова нырнула вниз, скрываясь за ширмой: Грасиэла надевала юбку. — Ну что ж, ты видел, как я одеваюсь, а я видела, как ты застрелил человека. Можно теперь задать тебе личный вопрос?
— Ну конечно.
— Кто она?
— Кто?
Ее голова снова показалась над ширмой.
—
— Кто сказал, что я кого-то люблю?
— Это сказала я. — Она пожала плечами. — Женщины знают такие вещи. Она во Флориде?
Он улыбнулся, покачал головой:
— Ее уже нет.
— Она тебя бросила?
— Она умерла.
Грасиэла поморгала, внимательно посмотрела на него — убедиться, что он ее не разыгрывает. Поняв, что нет, она произнесла:
— Прости.
Он сменил тему:
— Ты довольна, что вы получили пушки?
Она облокотилась на верхушку ширмы.
— Очень. Когда придет день, чтобы покончить с режимом Мачадо, а такой день обязательно наступит, у нас уже будет свой… — Она щелкнула пальцами, посмотрела на него. — Как это?..
— Арсенал, — подсказал он.
— Да, арсенал.
— Значит, у вас это не единственное оружие.
Она помотала головой:
— Не первое и не последнее. Когда придет время, мы будем готовы. — Она вышла из-за ширмы в типичном наряде работницы сигарной фабрики: белая блузка, галстук-ленточка, желтовато-коричневая юбка. — А по-твоему, я делаю глупость.
— Вовсе нет. По-моему, это достойное дело. Просто оно не мое.
— А твое какое?
— Ром.
— И ты не хочешь быть достойным человеком? — Она свела большой палец с указательным, оставив между ними узкий просвет. — Совсем не хочешь, даже чуть-чуть?
Он покачал головой:
— Я ничего не имею против достойных людей. Я просто заметил, что они редко живут дольше сорока лет.
— Как и гангстеры.
— Верно, — согласился он, — но мы ходим в более дорогие рестораны.
Из гардероба она извлекла туфли без каблуков, того же цвета, что и юбка, и села на кровать, чтобы их надеть.
Он продолжал стоять у окна.
— Ну, допустим, в один прекрасный день вы устроите эту свою революцию, — произнес он.
— Да.
— Что-нибудь изменится?
— Люди могут измениться. — Она надела одну туфлю.
Он покачал головой:
— Мир может измениться, а люди — нет. Люди всегда почти одни и те же. Так что даже если вы сместите Мачадо, есть большая вероятность, что вы его замените кем-нибудь похуже. За это время вас могут искалечить, могут…
— Я могу умереть. — Она изогнулась, чтобы надеть другую туфлю. — Я знаю, как это обычно кончается, Джозеф.
— Джо.
— Джозеф, — повторила она. — Я могу умереть, потому что один из товарищей предаст меня за деньги. Меня могут захватить садисты вроде сегодняшнего или даже хуже, и они станут пытать меня, и наступит время, когда мое тело больше не сможет этого вынести. И ничего достойного в моей смерти не будет, потому что в смерти никогда не бывает достоинства. Ты хнычешь, умоляешь о пощаде, и жидкое дерьмо течет из твоей задницы, когда ты наконец помираешь. И те, кто тебя убивает, смеются и плюют на твой труп. И меня быстро забудут. Словно… — она щелкнула пальцами, — словно меня никогда и не было. Я все это знаю.
— Зачем же тогда это делать?
Она встала и разгладила юбку.
— Я люблю свою страну.
— Я свою тоже люблю, но…
— Никаких «но», —
Он кивнул:
— В общем-то, да.
— А моя страна — вот здесь. — Она постучала по груди, по виску. — И я знаю, что она меня не поблагодарит за мои усилия. Она не собирается отвечать взаимностью на мою любовь. Да это и невозможно, ведь я люблю не просто ее людей, ее здания, ее запах. Я люблю саму ее идею. А идея — то, что я сочинила сама. Получается, я люблю то, чего нет. Как ты любишь свою мертвую девушку.
Он не мог сообразить, что на это ответить, и просто смотрел, как она пересекает комнату и стаскивает с ширмы платье, в котором была на болоте. Когда они выходили из комнаты, она отдала платье ему:
— Сожги его, ладно?
Оружие направляли в провинцию Пинар-дель-Рио, к западу от Гаваны. В три часа дня его вывезли из бухты Бока-Сиега, близ Сент-Питерсберга, на пяти рыболовных баркасах. Дион, Джо, Эстебан и Грасиэла проводили их в путь. Джо успел сменить костюм, который он безвозвратно изгваздал в болоте, на самый легкий из всех, какие у него имелись. Грасиэла пронаблюдала, как он сжигает его вместе с ее платьем, но теперь в ней уже почти ничего не осталось от той дичи, на которую охотились среди кипарисовой трясины. Они сидели на скамье под портовым фонарем, и она то и дело начинала клевать носом, но упорно отвергала все предложения пересесть в одну из машин или позволить кому-нибудь отвезти ее обратно в Айбор.
Когда последний из капитанов баркасов пожал им руки и отбыл, они какое-то время просто стояли, глядя друг на друга. Джо вдруг осознал: у них нет ни малейшего представления, что делать дальше. Чем увенчать эти два дня? Небо стало алым. Где-то вдали, на иззубренной линии берега, за купой мангровых деревьев, полоскался на горячем ветру парус или кусок брезента. Джо посмотрел на Эстебана. Потом на Грасиэлу, которая прислонилась к фонарному столбу, закрыв глаза. Он посмотрел на Диона. Над головой пролетел пеликан, клюв больше брюха. Джо посмотрел на баркасы, которые отошли уже далеко, с такого расстояния они казались не больше бумажных колпаков, какие надевают нерадивым ученикам в виде наказания. И начал смеяться. Ничего не мог с собой поделать. Дион с Эстебаном стояли позади него, совсем рядом, и вскоре они уже хохотали втроем. Грасиэла на секунду закрыла лицо руками и потом тоже стала смеяться, смеяться и плакать одновременно, подглядывая сквозь пальцы, словно девчонка. Она смеялась, и плакала, и ерошила волосы, а потом вытерла лицо воротником блузки. Они подошли к краю причала, смех превратился в хихиканье и постепенно стих, и они смотрели на воду, лиловевшую под алым небом. Баркасы исчезли за горизонтом. Один за другим.
Джо толком не помнил, как провел остаток дня. Они отправились в один из нелегальных баров Мазо, за ветеринарной клиникой, на углу Пятнадцатой и Небраски. Эстебан заранее договорился, чтобы сюда прислали ящик темного рома, выдержанного в бочонках вишневого дерева, и слух об этом быстро разлетелся среди всех, кто участвовал в ограблении. Вскоре обормоты Пескаторе уже смешались с революционерами Эстебана. А потом явились женщины в своих шелковых платьях и в шляпах с блестками. На сцену поднялся оркестр. И скоро все заведение отплясывало так, что казалось, еще чуть-чуть — и по каменной кладке пойдут трещины.