Кофе готов, миледи

Логинова Александра

– Я жду тебя через три часа у главного храма. У нас на сегодня много дел, а ты как сумасшедшая овсянка по городам скачешь, – недовольный голос Ясеня жужжал в ушах, пока я размещалась в карете.

Добираясь сюда я успела трижды проклясть отсутствие комфортных поездок и вынужденную тряску в карете, отчего мое седалищное место приобрело уникальную форму. Черт, если бы не необходимость лично познакомиться с капитаном, на которого я крайне рассчитывала, фиг бы кто меня сподвигнул на трехчасовое путешествие в одну сторону. Жаль, что он не смог принять

приглашение в гости из-за обязанности лично контролировать погрузку в последние дни перед отплытием.

– Клят возьми этот путь, – ругаясь сквозь зубы, я оперлась на поданную Ясенем руку и грациозно выпала из кареты.

– А я говорил, – невозмутимый и до невозможности ехидный помощник отряхнул капли грязи с моего плаща водяной пылью.

– Ой, я тебя умоляю… – я поморщилась, как от зубной боли. – А она что тут делает?

Рядом с отключенным по осеннему времени фонтаном топтался кокон с косами, прикрываясь зонтиком и грустно поглядывая на огромные лужи, окружившие храмовую площадь.

– Доказывает, что она полезная камеристка, а не бесполезный балласт.

Под двойным осуждающим взглядом кокон запаниковал и рывками устремился ко мне. Прямо по лужам. С болезненным шипением лужи успевали испаряться до того, как маленькие ножки в тонких сапожках с размаху наступали в них, а я повернула голову в сторону шипящего Ясеня.

«Идиотка» – под сдавленное бурчание последняя лужа поспешила перетечь на метр левее.

– Рада, что вы вернулись госпожа! – приблизившийся кокон распался на две части и из-под верхнего слоя шарфа мелькнула белозубая улыбка.

Я оглядела слои теплой одежды, укутавшие Миру, и благодарно сжала руку помощника, хотя моим взглядом можно было замораживать пельмени. Потенциальная пельмешка не иначе как пятой точкой почувствовала мое недовольство и принялась оправдываться:

– Не дело это дома сидеть и никуда не ходить, пока благородная леди с утра до вечера в разъездах! Я господский хлеб не даром ем, подле хозяйки должна быть, а не дома бездельем маяться. Раз уж с вами ехать вы запретили, а этот, – сердитый зырк, – дома остался, так хоть здесь вам пригожусь.

Моя натянутая улыбка и желание прикопать одну строптивицу отразилось в глазах Ясеня. Словно наяву я увидела, сколько они скандалили, прежде чем он сдался, предварительно закутав девчонку во всю теплую одежду, которая была под рукой. А вот с обувкой вышла промашка, выраженная в болезненной складке на лбу моего помощника и беспокойном взгляде на тонюсенькую замшу осенних полусапожек.

– Так, сначала по магазинам, потом остальное, – распоряжение подхватили лакеи, быстренько упаковав нас обратно в карету и тронувшись в сторону торговых рядов.

– А тебе идет, – оценила я тщетную попытку камеристки вытянуть шею так, чтобы слои ткани не перегораживали обзор.

– Извините, моя леди, я не должна была брать вашу одежду, – глухо раздалось из кокона.

– Правильно, ты должна была поехать в своей летней ветоши и отморозить себе всё нафиг, после чего заболеть и умереть,

освободив место для более сознательной служанки, – мечтательно сказала я.

Кокон на секунду замер и беспокойно завозился, делая отверстие там, где должны быть глаза.

– Я бы на твоем месте сразу бы из кареты вышел, не дожидаясь остановки, – прикрыл глаза Ясень, демонстрируя всю глубину огорчения поведением Миры. – Так расстроить госпожу… а я ведь говорил, – мужская ладонь скользнула по лицу, как бы устало потирая переносицу и прикрывая дернувшиеся в улыбке уголки губ.

Возня в коконе усилилась и на свет показались встревоженные глаза. Мы неспешно ехали мимо высоких домов из серого и коричневого камня и железных крылечек, увитых еще не до конца облетевшим плющом.

Не смотря на непогоду и откровенно дождливую сырость на мостовую то и дело мягко опускались золотистые и багряные листья, делая местную осень несколько романтичной. Хотя наблюдать за листопадом из моей Киа Рио, оставшейся в том мире, было бы намного приятнее, чем из холодной и жесткой кареты. Окружающий пейзаж немного отвлек меня от насущных дел, а потому я не сразу заметила, как от вороха теплой ткани отделяется шарф и падает на сидение.

– Простите, госпожа, – трясущимися ручками Мира стаскивала с себя теплый палантин. – Я не должна была… Я не хотела!

– Оставь. Одежду. В покое! – рыкнул Ясень и кинул на меня безнадежный взгляд.

Я поморщилась. Никогда не обладала даром предсказания, но тут попала в точку – с каждой неделей Мира все больше и больше сжималась в комочек самобичевания, обратно пропорциональный неспешно растущему животику. Его еще не было толком видно, а она уже перешивала свое форменное платье и тихонько заливалась слезами, когда думала, что я не вижу.

Вытащить её из этого состояния можно было только одним способом – полноценно загружать работой, как раньше, гоняя по всем мелким и крупным поручениям и не допускать даже намека на ее положение. Что, само собой, было невозможно, потому что таскать тяжеленные ведра и прыгать козочкой по лестницам я ей запретила сразу же после дня рождения, а Ясень еще и пару раз дернул за косу в назидание.

Сначала я переживала, как мой помощник воспримет новость про Миру – его сдали в тюрьму на месяц раньше, чем всё произошло. Если бы он проявил хоть каплю спеси и брезгливости, как остальные, то нас ждала бы незамедлительная перестановка кадров. Но когда Ясень, встревоженный слухами от слуг, которые были уже в курсе, явился ко мне за пояснениями и я кратко обрисовала всю ситуацию…

Сначала он застыл. Смотрел на меня круглыми глазами и сжимал зубы, дыша через раз. А когда я закончила вводный урок по обращению с беременными, удачно ввернутый в объяснения, только резко выдохнул и кивнул, быстро покидая мои покои. И теперь в поместье было два человека, запрещающих Мире таскать тяжести и выполнять тяжелую работу, пропуская приемы пищи. А я в очередной раз сделала мысленную пометку в графе заслуг своего помощника.