Книга Мертвых
Шрифт:
Увидев силуэты четырех людей, он притаился за деревом. Дастин заглянул за угол и с облегчением вздохнул. У костра сидели действительно четверо: двое взрослых мужчин и две женщины.
– Семья, - это слово помимо воли сорвалось с губ.
И правда. Мужчина и женщина, что постарше, являлись отцом и матерью, а младшие, почти точь-в-точь похожие на родителей, вне сомнений были детьми. Девушке он бы дал лет семнадцать, а парень походил на его ровесника. Значит, пятнадцать-шестнадцать. Чуть поодаль стояла небольшая повозка с навесом из белой парусины.
Они
Дастин вдруг согнулся от боли. На обугленной рубахе проступили пятна крови.
Ноги подкашивались. Юноша побрел к костру, мир вокруг превратился в одну головокружительную спираль мрачных оттенков. Люди, завидев его, испуганно вскрикнули, а что случилось дальше, он уже не слышал.
Легко понять, что он не выживет. И все его планы о мести - лишь прах, бесполезные мечтания маленького мальчика, которым он оставался. До этого момента...
Он рухнул на землю, едва не угодив головой в костер. Глаза закатились.
***
– Не шевелитесь, господин. Ваши раны уже зажили, но любое движение, и они могут снова открыться. Вот, лучше попейте воды и поешьте овсянки.
Дастин послушно оставил свои попытки подняться. Холодное горлышко фляги коснулось губ, и он стал жадно пить воду, от чего почти сразу же подавился и закашлялся. Девушка, лица которого он не видел из-за того, что глаза попросту не открывались, подобно заботливой матери придержала его за затылок и опустила обратно на подушку, продолжая аккуратно поить водой.
Когда дело дошло до каши, его вырвало.
– П-прости.
– Ничего, все в порядке. Хотите еще?
– Нет, - он вдохнул полную грудь воздуха, и легкие пронзила боль. Юноша закашлялся, и рядом вдруг тихо пискнули. Он понял, что продолжает сжимать ее руку, и разжал пальцы.
– Прости. Нет...
Она поднялась с колен и прежде чем ушла сказала:
– Отдыхайте, господин, я приду к обеду. Попытайтесь поспать.
Сил ответить не оставалось. Он просто рухнул обратно, снедаемый жутким голодом, и мертвецкий холод продолжал разливаться по его костям.
Как и обещала, она пришла к обеду. Мирита - так ее звали - принесла с собой какой-то целебный отвар и несколько кусочков жареного мяса. И снова организм с радостью принял жидкость и напрочь отверг мясо, хотя голод с каждым часом становился все сильнее.
Она перевязала его раны. К несчастью, все они совершенно не знали, что с ним делать. Дастин слышал, как они обсуждают его чуть поодаль, и старший мужчина предлагал просто избавить его от страданий и похоронить в лесу.
В конце концов, они сошлись на том, что отвезут его в ближайший город к лекарю, и на этом распрощаются - спасибо Мирите. На большее Дастин и не рассчитывал.
Если бы еще только не этот голод! Только сон спасал его от желания отгрызть себе пальцы и насытиться хотя бы ими. Три дня подряд он провел в полутьме без сознания,
Он сжимал в кулаке маленький кусочек обсидиана, оправленного в серебро, и терпеливо принимал пищу. Дастин невероятно страдал от того, что каждый раз женщинам приходилось отмывать его от собственной рвоты и менять штаны, когда он ненароком в них мочился, но выбора не было. По счастью Мирита к нему хуже относиться не стала, даже уговорила брата поделиться своей одеждой. Тот оказался крупнее него - но жаловаться не приходилось за неимением лучшего.
Добрая душа, как сказал бы отец. Его мать тоже была доброй, хоть они и не ладили, а они ее убили. Время лечит. Дастина оно, казалось, упорно обходило стороной.
После того, как убедились, что он сможет пережить дорогу, они запрягли лошадей, и повозка отправилась в долгий путь.
К концу четвертого дня юноша уже мог самостоятельно следить за собой и держать в руках флягу с водой. Тело все еще ныло, да и кости трещали, но восстановление шло на удивление сносно, и он уже точно был уверен, что не погибнет от ран.
На пятый день Дастин вопреки всем причитаниям женщин стал помогать по хозяйству. Он носил хворост для костра, учился заново ставить силки и чинить повозку. Сил еще не хватало, зато упорство помогало ему уверенно идти вперед.
Как-то вечером они сидели у костра, и он с печалью разглядывал свои руки. От самых кончиков пальцев до середины предплечья кожа покрылась безобразными шрамами от ожогов. Дальше все шло более-менее ладно, и только левая половина шеи напоминала гнилое яблоко.
Заметив его, отец семейства - звали его Коном - протянул ему старые кожаные перчатки.
– Держи. Тебе они нужнее, парень.
Разговаривать еще было сложно, поэтому Дастин просто благодарно кивнул и натянул перчатки на пальцы, морщась иногда от холодных прикосновений к излишне чувствительной плоти рук.
– Как твое имя, парень? Мы уже почти неделю спим и едим рядом, ты знаешь нас, а вот о тебе нам ничего неизвестно.
– Па!
– Тише, дочка, я просто хочу узнать его имя.
Он вздохнул, облизывая потрескавшиеся губы.
– Дастин, - горло отозвалось резкой болью.
– Дастин Рейнгольц.
– Рейнгольц?
– его жена, Нина, встрепенулась.
– Да.
– Мой дед когда-то работал на одну госпожу. Ее, кажется, звали Ева, и имя ее предков было точь-в-точь такое. Случаем, это не твоя прабабка?
– Нет.
– А и что это я говорю!
– Нина всплеснула руками.
– Дед рассказывал, что госпожа Рейнгольц умерла страшной смертью, и наследников у нее не осталось. Говорят, ее убил собственный брат...
– Правда?
– Конечно нет, Мирита! Кому понадобится убивать сестру?
– ее брат усмехнулся.
– Мне вот от одной такой мысли становится тошно.