Книга Греха

Беседин Платон

Юля вскакивает. Она вспотела, и теперь видно, как под стёртой пудрой просвечивает плохая кожа. Словно с Мисс Вселенной сняли грим, и она превратилась в уродливую старуху.

— Ты говоришь о морали!? Матери торгуют своими детьми. Маньяки сжирают жертв. Выйди из своей конуры! Кровь! Трупы! Голод! Где тот уродец, где тот придворный шут, которого мы обозвали богом?

— Ты будешь вместо него?

— Твой Бог просчитался, — кричит она, расплескивая вино. — Он думал, что болезни защитят нас от грехов, став оберегом, основанным на страхе. Но в нас не

родилось ничего кроме злобы и жажды отмщения. Люди специально заражаются, чтобы шагнуть в свободу!

— И что же это за свобода?

— Свобода быть новым, иным. А что твой Бог может предложить взамен? Он умер. Мы вместо него. И наша кровь — это Его кровь, видоизменённая и святая.

Она вдруг успокаивается, как-то в раз превращаясь в абсолютное спокойствие.

— Кровь — передатчик информации: регуляторы деятельности всех органов и систем достигают места своего назначения, будучи растворенными в крови. Это живой носитель информации, — говорю я. — Стало быть, вливая кровь с вирусом, вы доставляете зашифрованный код, сообщаете некий информационный посыл.

— Так разговаривает Бог, — улыбается Юля. — Вирус достался нам от Сары Кали, с её кровью.

— От цыганской святой?

— Она была служанкой у Марии Магдалины.

— Забавная легенда! Но почему вирус смертелен?

— Святая кровь передавалась только избранным. Они вступали в браки только друг с другом.

— Как евреи.

— Да, как евреи. Такое кровосмешение неизбежно приводит к вырождению.

— Появляются дегенераты, люди с психическими и физическими уродствами, — вклиниваюсь я.

— Дьявол — болезнь, а Антихрист — вирус, эту болезнь вызывающий.

Юля продолжает:

— Вирус мутировал настолько, что стал смертелен. Ему нужна свежая кровь, обновление. Но там, где вырождение и смерть, неизбежны и выжившие: это избранные. Они выработали антитела к вирусу, и он служит им.

— Забавно, чего только ни придумают люди, дабы оправдать собственную порочность. — Мой голос обретает уверенность. — Все эти антихристы, безусловно, существуют. Дьявол порождён нашим невежеством и ленью, а вскормлен тщеславием и гордыней. Дьявол в высокомерии нашего козявочного духа, который всматривается в бездну, порождая чудовищ. Точка. Прощай.

Наша полемика обрывается так же резко, как и началась. Юля идёт в прихожую. Я сопровождаю её молчанием. Открываю дверь. Она неожиданно впивается поцелуем мне в губы. Её зубы нащупывают мои губы и пытаются сомкнуться. Я отталкиваю её. Она вылетает в дверной проём.

— Пошла вон! — ору я.

— Я уйду, Даниил, только ты уйти не сможешь. Либо ты с нами, либо с ними.

— Это мне решать.

— Решай, пока однажды Кали не встретила твоих родных. Решай быстрее, тыковка!

Юля разворачивается и ныряет в открывшиеся двери лифта. Остаётся лишь терпкий аромат её духов. В моей голове зарождается страшная мысль.

II

Человек, смотрящий телевизор и ходящий в церковь, подобен предателю, служащему двум богам. Так сказал святой отец. Я честен.

Служу одному богу. Уже больше года я не был в церкви. Но мы меняемся. Меняемся и умираем. Может, именно страх близящейся смерти и видоизменяет нас. Потому я возле храма.

Купола церкви, словно гигантские свечи, сияют на солнце ослепляющим золотом. Их верхушки украшают кресты, застывшие, будто причудливые леденцы. Белые стены, похожие на сахарные плиты, вздымаются вверх, устремляясь к солнечным лучам, которые своим всеобъемлющим теплом, кажется, плавят сахарную поверхность, от чего те покрываются едва уловимой патокой. И во всём церковном лике явственно чувствуется божественная сладость.

Внутри храма одиночество. С величественного иконостаса устремляются мудрые взоры икон, утопающих в витой резьбе, слитой воедино, словно корни райского дерева. Три двери, ведущие в святую святых, закрыты. Царские врата, надёжно защищённые ликами четырёх евангелистов, завешены красной тканью, в свете храма напоминающей ниспадающий водопад крови. Амвон, подобный горе, с коей проповедовал Христос, пуст и величественен. Клирос поёт свою одинокую, неслышимую песнь, свободную от человеческих голосов. Горят свечи, тысячей огоньков отражаясь в мраморе стен, и эти отражения, слившись воедино, подобны полю золотистой ржи.

Хрупкая женщина в бледно-синем плаще и белой косынке склонилась перед деревянным распятием Христа с прорисованными мышцами.

Она молится. Встаёт на колени и целует ноги Христа. Влажными, преданными поцелуями. Вытирает древо распятия крохотным платочком. Размашисто крестится. Короткими, боязливыми шажками подходит к иконе. Целует. Я стою справа от неё и вижу, как влажные, блеклые губы прикасаются к стеклу, на котором застыли размазанные пятна предыдущих лобзаний. Мне кажется, что я могу рассмотреть, как капельки слюны остаются на иконе.

Мне хочется верить, что женщина не больна сифилисом. Не больна герпесом. Не больна любым другим кожно-венерическим заболеванием.

Долгое время в Монголии свирепствовал бытовой сифилис. На улицах стояли гигантские скульптуры божеств. Каждый правоверный при виде такой скульптуры был обязан приложиться губами к святыне.

Мононуклеоз. Герпес. Гепатит. Хеликобактер пилори. Даже сифилис передаётся через поцелуй.

Я хочу верить, что краска на дереве распятия, стекло иконы и хлопок платка не хранят чьих-то инфекций. Хочу верить, что ладан и святой дух убивают бациллы.

Есть люди, у которых в церкви начинается чудовищное удушье. Или едкое раздражение слизистой. Или багровые пятна, похожие на раздавленную клубнику. У таких людей аллергия на ладан. На аромат Бога.

В углу оставленные прихожанами продукты и цветы. Они могут лежать здесь день. Могут два. Больше всего хлеба. В течение короткого времени в нём с вероятностью один к трём может возникнуть картофельная болезнь. Её носитель — бациллус субтилис. Иногда из такого хлеба делают просфоры, символизирующие тело Христа. Их используют для причащения. Вкушая тело Христа, ты очищаешься.